Кто стреляет последним Фридрих Евсеевич Незнанский Марш Турецкого В самом центре Москвы средь бела дня на своем рабочем месте, в лаборатории одного из столичных НИИ, застрелен всемирно известный ученый профессор Осмоловский. Заместитель Генерального прокурора России поручает расследование этого необычного преступления следственной группе под руководством своего друга и ближайшего помощника — «важняка» А. Б. Турецкого. Следствие приводит к ошеломляющим результатам… Кто стреляет последним ГЛАВА ПЕРВАЯ I Ночью все дороже. Кроме, может быть, жизни. И междугородных телефонных переговоров. Но к звонку, который раздался во втором часу ночи в одной из машин, припаркованных на площадке возле подмосковного загородного ресторана «Русь», вопросы экономии отношения не имели. Водитель, дремавший на откинутом кресле, взял трубку, послушал, коротко бросил: — Четыре минуты. Не отключайтесь. И, не запирая машины, пошел к ресторану, построенному из бревен в стиле старинных русских теремов. Он поднялся по довольно крутой лестнице в немноголюдный бар, кивнул барменше Ирине, ввязываться в спор с которой рискнул бы разве что зеленый новичок, не испытавший еще, какие мощь и сноровка заключены в ее мощных плечах и руках, и прошел в небольшую комнату за баром, где стоял просторный стол, за которым сидели несколько человек, гораздо больше похожих на завсегдатаев какой-нибудь пельменной на Разгуляе, но никак не на постоянных посетителей дорогого валютного бара. Водитель наклонился к человеку, которого все звали Маратом — без отчества, но с такой глубинной уважительностью и даже подобострастием, которые лучше любого отчества свидетельствовали о том, что главный здесь — он, а все остальные, каждый по-своему, зависимы от него или просто ему подчинены. Ему было лет пятьдесят, он был коренаст, краснолиц и почти лыс. На нем была простенькая ковбойка с небрежно подвернутыми рукавами, и лишь, пожалуй, золотые швейцарские часы «Роллекс» на рыжеволосой руке могли кое-что подсказать внимательному наблюдателю. — Из Риги. Срочно, — сообщил водитель Марату, не понижая голоса. У него и в мыслях не было делать секрета из этого звонка. Марат кивнул и выбрался из-за стола. У двери, выводящей из бара на улицу, он приостановился, пропуская вперед водителя, под твидовым пиджаком которого слегка топорщилось нечто такое, что не могло не быть кольтом или «Макаровым». Но все было тихо. Площадка перед «Русью», заставленная десятком машин, была безлюдна, лишь тлели сигареты в некоторых из них. Обходя белоснежную, светящуюся даже в темноте «БМВ», Николай, водитель и он же — телохранитель Марата, заметил вполголоса: — Сергуня опять новую «бээмвуху» купил. В его словах был укор, но укор привычный, безнадежный, как бы заранее предполагавший именно ту реакцию, которая немедленно вслед за этим последовала: — Знаешь, что украшает человека? — Да уж слышал, — уныло отозвался водитель. — Скромность. И открыл перед хозяином дверцу серой «семерки». Марат взял трубку: — Слушаю вас! — Вы меня узнали? — поинтересовались из Риги. — Да, — подтвердил Марат. — Очень хорошо. Тогда — к делу. Человек, звонивший из Риги, хорошо говорил по-русски, но в расстановке слов и пауз была какая-то небеглость, заторможенность, словно бы ему вначале приходилось формулировать мысль на родном языке, а затем уже переводить на русский. Более того, у Марата с некоторых пор закралось подозрение, что и латышский — не родной язык его контрагента, все знакомые латыши Марата трещали на русском как сороки. Но Марат не обращал на это внимания: дело есть дело, а кто там на самом деле его партнер — никого не интересует. Конечно, до поры до времени. — Мы до сих пор не получили посылку, — сообщили из Риги. — Прошло уже четыре дня. — Я знаю об этом, — подтвердил Марат. — Но груз мы все-таки не получили. И я тоже хотел бы знать почему. Ответ у Марата был, похоже, готов заранее. — Произошла накладка. Наш курьер исчез. Вместе с грузом. Сейчас мы обнаружили его следы. И в течение ближайших дней все уладим. На другом конце провода немного помолчали. — Кто этот человек? — Со стороны. Мы его используем иногда. За ним ничего нет, он чист. У него «Запорожец», ушастый, с багажником. Кому в голову придет шмонать такую машину! Конечно, он и понятия не имел о том, что перевозит. — А вы — имели? — Вы же не захотели мне сообщить. А меня самого это совершенно не интересует. — Нам кажется, вы слишком легко относитесь к этому происшествию. Мы не считаем допустимым, чтобы наш бизнес зависел от случайностей. Мы имеем с вами дело немало времени, но это событие заставляет нас усомниться в выборе партнера. — Послушайте, Гунар… — Никаких имен! — приказали из Риги. — Вы не доверяете сотовой связи «Билайн»? Я тоже не очень. Хоть они и треплются, что прослушка невозможна и все такое. Я о другом. Мы с вами работаем около пяти лет, это первая накладка, и я не думаю, что вы должны так на нее реагировать. Деньги мы от вас не получили, товар пропал по нашей вине, мы сами и разберемся. В конце концов, это наше дело. — Это вам хочется так думать, — возразили из Риги. — Все годы вы выступали в роли посредника и были лишь малой частью нашего бизнеса. Наш бизнес в другом. Мы несем огромные потери не только из-за утраты груза, но и даже из-за задержки с его доставкой. Мы не можем мириться с таким положением. — Что вы предлагаете? — спросил Марат. — Вы могли бы компенсировать наши убытки, но это нереально. — Сколько? — поинтересовался Марат. В трубке прозвучала цифра, от которой даже у видавшего вида Марата округлились глаза. — Сколько-сколько? — переспросил он. — Я знал, что вы не готовы к этому. Поэтому мы сами должны позаботиться, чтобы подобные вещи впредь не повторялись. Никогда. И ни при каких обстоятельствах. — Это ваше право, — согласился Марат. — Вы сказали, что знаете человека, ответственного за утрату груза. Кто он? — Вам нужно имя? — Нам нужно о нем все. — Самый обыкновенный человек. Костиков. Вадим. Лет тридцати пяти. Живет с матерью, полупарализованной. Разведен, давно. Бывшая жена — парикмахерша, дочери лет десять. Увлекается бальными танцами. — Чем-чем? — переспросили из Риги. — Бальными танцами. Ну, танго, самба, что там еще. Я случайно видел, показывали по Московской программе. Он там занял то ли шестое, то ли седьмое место. — Очень интересно, — без особой уверенности в голосе прокомментировали из Риги. — Это все? — Нет. По профессии — инженер-механик, прекрасно разбирается в машинах. Что еще? А! Пять лет назад уехал с матерью в Израиль. Через три года вернулся. Говорит: не понравилось. — В Израиль? Еврей? — Нет, русский. Мать по паспорту тоже русская. Но только по паспорту. Сидела в Освенциме, знает идиш. Поэтому им и дали визы. — Что он делал в Израиле? Эта дотошность начала Марату надоедать. — Понятия не имею. Но денег не заработал. А те, что привез, вложил то ли в «Чару», то ли еще куда. Как многие. Сейчас крутится по мелочам. Машины чинит соседям, товар по палаткам развозит, подхалтуривает частным извозом. Для прокорма семьи. — Вооружен? Подготовлен к активным действиям? — Боже сохрани. Божий одуванчик, если вы понимаете, что я имею в виду. — Понимаю. Но я не понимаю, как такой человек мог похитить контейнер стоимостью в полмиллиона долларов. И как он намерен им распорядиться. — Мы этого тоже пока не знаем. Но выясним в ближайшее время. — А теперь слушайте меня очень внимательно. Пропажа груза — это большой урон. Но нас гораздо больше волнует четкость организации. Мы не можем допускать случайностей. Через трое суток, в среду, рейсом 18.20 в Шереметьево-2 к вам вылетают два наших человека. Это очень серьезные люди. Запишите фамилии… Марат внес фамилии в электронную записную книжку. — Их задача, — продолжали из Риги, — найти вашего курьера и уничтожить его. Причем сделать это в настолько убедительной форме, чтобы ни у кого и мысли не возникло о повторении подобных экспериментов. Ваша задача предоставить им все: информацию, сопровождение, транспорт, оружие. Чистое, разумеется. После этого они вернутся домой, а наши с вами отношения продолжатся, я уверен, без подобных осложнений. — Но мы и сами можем это сделать. В любой убедительной форме, — попытался возразить Марат. — Не сомневаюсь. Но это будет выглядеть как местная разборка. А нам нужен совсем другой эффект. Для всех. И для вас в том числе. — Послушайте… вы не слишком много себе позволяете? — Ровно столько, сколько позволяют нам наши возможности. — Вы не верите мне? — Вы не вечны. Может случиться, что ваши преемники захотят изменить правила игры. Так вот мы этого не хотим. Вы или не вы, но наша уверенность должна быть абсолютной. Скажите, а на нашем месте вы поступили бы иначе? — Да нет, пожалуй, — согласился Марат. — Нет, конечно. — Значит, абгемахт? Договорились? — Абгемахт, — подтвердил Марат. И подумал: немец. Или поляк. Но уж то, что не латыш, это точно. Он отдал телохранителю телефонную трубку и довольно долго растирал рубцы от впившейся в ладонь пластмассы. — Началось, — бросил он в ответ на немой вопрос Николая. II В задней комнате бара все с нетерпением ждали возвращения шефа. Барменша Ира освежила стол, но ни к выпивке, ни к закускам никто не притрагивался. Только Алик, правая рука Марата по экономике, разбухший к своим сорока годам килограммов до ста тридцати, стакан за стаканом пил «Боржоми», вытирал мокрое от пота лицо крахмальными салфетками и кидал их под стол. — Пупок не развяжется? — поинтересовался Сергуня, чьей белоснежной красавице «БМВ» позавидовал телохранитель Марата. Он курил «Мальборо» сигарету за сигаретой, время от времени освежаясь глотком коньяку. — А тебе, между прочим, машину вести, — лениво отозвался Алик. — Ты, Сергуня, и верно, завязывай, — подал голос третий из этой компании, смуглолицый красавец Гарик. — Попадешь на ровном месте — Марат этого не любит. — Э, отмажусь, — отмахнулся Сергуня. — Не впервой. — Ну смотри… — Гарик только пожал плечами. В этой компании не принято было лезть к другим со своими советами. При появлении Марата разговоры стихли. В выражении лица, некоторой замедленности движений, во всем облике шефа было что-то не совсем обычное. Марат основательно устроился на своем стуле, пропустил полстакана «Абсолюта» под осетриный балычок и пересказал содержание телефонного разговора. Сам пересказ был обычным для его манеры, короткий, точный, без рассуждений. Но что-то, видимо, встревожило Марата, да так, что это чувство тревоги словно бы расплылось над столом, как дым от очередной сигареты Сергуни. — И все? — нарушил Алик затянувшуюся паузу. — В общем, все, — подтвердил Марат. — Так в чем проблема? — спросил Сергуня. — В нюансах. Первый. Знаете, во сколько он оценил убытки от того, что груз не прибыл вовремя? В пятнадцать «лимонов». — Наших? — переспросил Гарик. — «Зеленых». — «Зеленых»?! — Гарик аж со стула вскочил. — Товары на пол-«лимона», а навар — пятнадцать? — Блеф, — прокомментировал Алик. — Нет, — покачал головой Марат. — Почему ты так в этом уверен? — усомнился Сергуня. — Потому что я кое-что понимаю в людях и не трескаю коньяк, когда за рулем. — На наркоте таких денег не сделаешь, — заметил, подумав, Алик. — В Риге за четыре дня ни на чем таких денег не сделаешь, — уточнил Марат. — Значит, не наркота? — высказал предположение Сергуня. — Или, значит, не Рига, — дополнил Алик. — Логично, согласился Марат. — Вопросов у нас набирается больше, чем ответов. Если не наркота — что? Когда последний раз шмонали груз? — С полгода назад, — подсказал Гарик. — Я с Аликом. Упаковки с ампулами. Типа морфина. Только темные и не в растворе, а в порошке, серо-белом. И по-моему, в какой-то газовой среде. — Вскрывали? — спросил Марат. — Как можно! — поразился Гарик. — Сразу засветимся, у них же каждая ампула наверняка на счету. — Шмонали еще раз, — напомнил Сергуня. — Тоже были ампулы, а еще типа стальных баллончиков, лежали все в ряд, а сверху были обмазаны чем-то похожим на вазелин. Но их мы и трогать не стали. — Если не наркота — что? Вопрос Марата остался без ответа. — Где груз? — спросил Марат. — На месте, — ответил Сергуня. — Куда договорились, туда и перевезли. — Как упакован? — Как обычно. Чемодан вроде баула. Серый такой, с каким челноки ездят. Сверху — всякое барахло, секонд-хэнд, носки шерстяные — бабушка связала. А груз — внизу. Марат повернулся к Алику и Сергуне: — С утра — на вокзал. Возьмете образец. К вечеру мы должны знать, что это такое. — Как?! — вырвалось у Сергуни. — Вскрывать же нельзя! — Ваши проблемы. — Спектральный анализ, — подсказал Алик. — У меня в «менделеевке» есть знакомый. За бабки сделают. — А если не получится? — Будем думать. — Второй вопрос, — продолжал Марат. — Если не Рига — что? Гунар, с которым я говорил, не латыш. Мне сначала показалось: немец. Думаю, нет. — А кто? — поинтересовался Гарик. — Мне почему-то кажется: араб. Не знаю почему. Но чем больше думаю, тем больше уверенности. Когда мы узнаем, что в посылке, многое прояснится. И это тоже. — Ну и вечерок у нас сегодня! — покачал головой Сергуня. — Называется, оттянулись! — И это еще не все, — сказал Марат. — В среду прилетают эти два серьезных типа. Берут нашего танцора… — И мочат, — закончил Гарик. — Какие проблемы? — Я повторяю: два очень серьезных типа. И прежде, чем замочить этого Вадика, они из него всю подноготную вытрясут. И возьмутся за нас. — Как они на нас выйдут? — усомнился Алик. — Потрясут соседа, который нанял Вадима перевезти груз. Тот сдаст Сергуню. А остальное — дело техники. — Ну, Марат! Зачем же так про меня думать! — запротестовал Сергуня. — Я же сказал: это очень серьезные люди. А ты не Зоя Космодемьянская. — Кто такая Зоя Космодемьянская? — заинтересовался молчавший до тех пор Ашот, рослый молодой армянин, ближайший помощник Гарика. Марат удивленно взглянул на него и лишь рукой махнул: — Долго объяснять. — А если их того… замочить? — предложил Гарик. — Приедут другие. — По-моему, есть только один выход, — подытожил свои раздумья Алик. — Сдать им танцора и переправить груз в Ригу. И мы чистые. — Может, ты заодно и подскажешь, как из пол-«лимона» сделать пятнадцать? — спросил Марат. — Пусть даже не за четыре дня, нам спешить некуда. Алик с уважением всмотрелся в бесстрастное лицо шефа. — Ну, Марат! — только и пробормотал он. — Хватка у тебя — прямо скажем!.. — Кто не успел, тот опоздал. Не вечно же нам заниматься мелочевкой! — Ничего себе мелочевка! — возразил Гарик. — Пол Москвы держим! Мелочевка! — Пока держим. А там еще неизвестно, как повернется. Да и молодежь подрастает такая, что подремать не дадут. А это, — Марат постучал пальцем по своей электронной записной книжке, — это — дело. — Стремно, — с сомнением проговорил Алик. — Стремно, — согласился Марат. — Не стремно только пустые бутылки сдавать. В комнату всунулась барменша: — Все в порядке, ребята? Что-нибудь нужно? — Спасибо, Ирочка, — отказался Марат. — Все в порядке. — Шеф, тебя еще что-то волнует? — спросил Алик, когда барменша исчезла. — Да. И самое важное. Этот тип, Гунар, спросил, как такой лох, как Вадим, мог увести груз и как он может им распорядиться. Если эти двое увидят нашего Вадима… все время забываю фамилию… — Костикова, — напомнил Сергуня. — Да, Вадима Костикова — таким, какой он есть… Верней, таким, как ты мне его представил… Тут и последний кретин поймет, что он подставка, а игру ведем мы. — Они на нас не выйдут, — возразил Сергуня. — Поручение и бабки Вадиму передавал его сосед по подъезду, Леха-мочалка. А с ним знаком только я. Леху нужно просто убрать, и все. — Выйдут, — не согласился Марат. — Им помогут. Нас окружают, к сожалению, не только друзья. Леху убрать, конечно, нужно. Что-нибудь попроще: по пьянке попал под машину. Или с балкона упал. В этом роде. Но этого мало. Я сейчас спрашиваю себя: каким должен быть этот Вадим, чтобы наши рижские друзья нам поверили? — Крутой. Со связями, — предположил Алик. Марат покачал головой: — Нет. Одиночка. С двойным дном. Рассуждаем: был в Израиле, деньги всадил в «Чару», больная мать, алименты, бабок — крохи. Озлоблен на весь мир. И тут случайно — такой кусок. И еще: при всей простоватости он должен быть опасен. Для окружающих. — Да у него духу не хватит даже в морду кому-нибудь заехать! — засмеялся Сергуня. — Ну, эту репутацию мы ему создадим, — отмахнулся Марат. — Пару инсценировок — пойдет слушок. Сгодится. Но вот что неплохо бы сделать. Чтобы наверняка. Засветить его Гунару как человека, который ищет выход на посредника помимо нас. — Задачка! — заметил Алик. — Причем не самому Гунару, — продолжил Марат прерванную мысль. — А тому, кто стоит за ним. Этот человек и нам нужен прежде всего. — Но тогда Гунара придется… Алик не договорил, но все поняли. — Возможно, — кивнул Марат. — Но не раньше, чем мы выйдем на прямого заказчика. Гунар — посредник. Не больше. — А если его перекупить? — предложил Сергуня. — Недешево будет, — прикинул Гарик. — Не дороже денег. — А если прижать? — снова вмешался в разговор Ашот. Марат даже не взглянул на него. — Сдаст. Своим же. А дело там поставлено туго. При таком-то обороте! Нет, все проще. Если мы выйдем на заказчика, мы можем даже немного сбросить цену. Ненадолго, конечно. А когда они поймут, что без нас не обойтись, снова поднимем. Раза в два. И все дела. — Мы сейчас блуждаем в потемках, — обобщил Алик, прикончив еще стакан «Боржоми». — Что за материал — не знаем. Куда идет — не знаем. Кто за этим стоит — не знаем. Мы ничего, в сущности, не знаем. — Все это и надо узнать, — констатировал Марат. — И на все про все у нас всего трое суток. — Мало. — Хватит. Тебе, Алик, на завтра два дела. Первым самолетом отправь в Ригу двух своих ребят, посмышленей. Без оружия. Координаты Гунара дам. Их задача — проследить все его связи. Чтобы ни на секунду не оставался без присмотра. Особо обращать внимание на контакты с чернозадыми. — Хозяин! — укоризненно сказал Гарик. — Как-то нехорошо, — поддержал его Ашот. — Не о чеченах речь. И не об армянах. Пакистанцы. Иранцы. Ливийцы. Чует мое сердце, что следы ведут куда-то туда. Второе. Сергуне и Алику. Возьмете из груза одну ампулу… Кстати, на радиоактивность проверяли? — Оба раза, — подтвердил Сергуня. — Сплошной фон. Как у бабушкиных носков. — К вечеру мы должны знать, что это такое. И лучше, наверное, не в «менделеевку», а в какой-нибудь НИИ. Наведите справки, кто этими делами занимается. Представитесь: из райотдела милиции. Отобрали случайно у пацанов. В этом роде. Или что-нибудь другое придумайте. Бабок не жалеть, — добавил Марат. — Ясно, — кивнул Алик. — Тебе, Сергуня, — продолжал Марат. — Убрать этого соседа Вадима. И еще. Устраиваешь имидж нашему одуванчику. Завтра же. Лучше вечером, чтобы наших ребят не засекли. А человека три из местных, которые на Вадима наедут, пусть поваляются с поломанными ребрами. — Да ни одна бабуля у нас в поселке не поверит, что он мог кого-нибудь так отделать! — Не поверят, значит, поймут, что у него крепкая крыша. Что еще? Этих типов от Гунара встретить по первому классу. Хорошую гостиницу. Машину взять напрокат — иномарку, приметную. В сопровождение — Люську. Красивая женщина смягчает сердца мужчин. Она и встретит. — А ты? — спросил Сергуня. — Если ребята Алика выйдут хотя бы на один стоящий контакт Гунара, я буду в Риге. Во-первых, проверить, что это за контакт. А во-вторых, подставить Вадима Гунару. И гораздо лучше, если это будет в Риге, а не в каких-нибудь Люберцах. Марат внимательно посмотрел на Алика, знаниям и интуиции которого доверял больше, чем другим. — Ну? Что скажешь? Алик ответил не сразу: — Вроде бы реально. Но трудно. Слишком мало времени. — Успеем, если будем шевелиться. С этой минуты — никаких коньяков, никаких водок Сергуня, тебя специально предупреждаю. Все, — подвел итог Марат. — Расходимся. Нужно как следует выспаться, предстоят нелегкие деньки. Но никто из них даже представить себе не мог, насколько нелегкими окажутся предстоящие деньки. III Следующее утро выдалось солнечным, по-весеннему щедрым. И хоть из-под снега налезло всяческой пакости и скопившейся за зиму грязи, никого это особенно не огорчало: зарастет. Вадим Костиков, представления не имевший, какие тучи сгустились над его головой, занимался обычными утренними делами. Спозаранку он развез на своем «запоре» товар по палаткам трех своих постоянных клиентов, по дороге умудрился сшибить червонец с торопившегося на работу мужика, дома приготовил еду для матери, которая передвигалась по их однокомнатной квартире в инвалидной коляске (поэтому порогов в квартире не было), но была вполне в состоянии поесть, помыть за собой посуду и включить телевизор. Телевизор, правда, пришлось купить японский, с пультом, что проделало немалую брешь в скудном костиковском бюджете, почти полностью обескровленном «Чарой». Теперь он выгребал из машины картошку, привезенную накануне из деревни (ею дальние родственники матери расплачивались с ним за вскопку огорода и другие мелкие сельскохозяйственные и просто хозяйственные услуги). Картошку он аккуратно складывал на газеты в сухом углу гаража и с удовлетворением отмечал, что на месяц, пожалуй, хватит. Он был настолько поглощен своим важным делом, что не сразу заметил, что в железном — самостроевском, без электричества — гараже словно бы потемнело: в проеме ворот появилась долговязая фигура Лехи-мочалки, соседа Вадима по подъезду. Как алкаш он был известен всей округе, но нрава был беззлобного, даже сильно выпивши, и — что нравилось — никогда не клянчил просто денег, а норовил отработать выпивку: кому замок починить, а кому хоть бы и сумку подтащить с электрички. — Вылезай, покурим! — окликнул Вадима Леха, хоть и знал, что Вадим не курит. Вадим подровнял края картофельного каре и вышел из гаража, щурясь от яркого солнечного света. Поэтому он не сразу заметил стоявшие в сторонке машины: новенькую белоснежную «БМВ» и серую «семерку». В «семерке» сидели два каких-то мужика, никак не прореагировавшие на появление Вадима, а из «бээмвухи» вылез, улыбаясь так, будто встретил старого друга, долговязый малый лет тридцати в белых джинсах, в белой кожаной куртке и с золотой цепочкой на запястье. — Так ты и есть Вадим? — Он пожал Костикову руку, разрешил: — Зови меня просто Сергуней. Давно мы заочно знакомы, через него, — небрежно кивнул на Леху. — Пора и лично, согласен? Давай присядем. Расскажи-ка мне, как ты вчера груз получал. Во всех подробностях. — Да как всегда. — Вадим пожал плечами. — Нашел во Внукове бортмеханика с грузового «АНа», получил чемодан — серый такой, как из пластмассы. И отвез на Рижский вокзал. Как мне и было сказано. Сдал в камеру хранения… — В автомат? — перебил Сергуня. — Нет, в ручную. Получил квитанцию. Квитанцию отдал Лехе. Скажи, Леха? — Отдал, — подтвердил тот. — А я вам отдал, в тот же вечер. Сергуня достал из бумажника листок: — Эта? — Эта, — подтвердил Вадим. — Точно — эта, — закивал и Леха. — Я ей еще краешек нечаянно бормотухой замазал. — Эта — точно. — А в чем дело? — поинтересовался Вадим. — В том дело, друг ты мой разлюбезный, что квитанция есть, а груза в камере нет. — Как — нет?! — взревел от возмущения Леха. — Вот я и хочу это выяснить, — объяснил Сергуня. — Только не у тебя. У него, — кивнул он на Вадима. Вадим поглядел в сторону серой «семерки», сидевшие в которой делали вид, что совершенно не интересуются тем, что происходит у гаража. — У тебя водка есть? — неожиданно спросил он у Сергуни. — Ты предпочитаешь разговаривать пьяным? — Нет. — Вадим кивнул на Леху. — Ему налей. Стакана ему хватит, отключится на полчаса. — Что ж… — Сергуня помешкал в машине чуть дольше, чем, по расчетам Вадима, это требовалось, и принес полбутылки «Смирновской». — Держи. — Ну, Вадик! — расчувствовался Леха. — Ну, друг! — А теперь пойди за гаражи, посиди на бережке, покайфуй. — А там что — озеро? — заинтересовался Сергуня. — Да так, полуозеро-полуболото. Старый карьер. Леха весело поболтал бутылкой и скрылся. — А теперь позови того мужика, из «семерки». Который рядом с водителем. — Ты его знаешь? — почему-то встревожился Сергуня. — Нет. С меня хватит, что ты его знаешь. И он тебя. Без него я говорить не буду, — предупредил Вадим, и Сергуня понял: не будет. — Да ты, брат, не проста сопля — с пузырьком, — пробормотал Сергуня, но не посмел ослушаться. Возле «семерки» он о чем-то переговорил с пассажиром, после чего они оба подошли к гаражу. Вид у пассажира был хмурый. — Вадим? — не спрашивая, а скорее утверждая, проговорил он. — Зови меня Маратом, меня все так зовут. Почему ты не хотел говорить без меня? Ты меня знаешь? — Нет. Но я знаю, что вы фигура, а он пешка. — Ну-ну, ты! — повысил голос Сергуня. — Рассказывай, — приказал Марат. — Как я понял, на меня хотят повесить пропажу груза. Так вот, я знаю, где груз. — Где? — По порядку. От самого Внукова меня пасла вот эта «бээмвуха». То обгоняла, то отставала. — Почему ты уверен, что именно эта? — Потому что за рулем был Сережа. И сидел так: почти высунувшись в окно. — Похоже, — согласился Марат. — Но мало. — Рядом с ним сидела красивая девушка, я бы даже сказал — роскошная, хотя, на мой взгляд, и несколько вульгарная. И она все время то подкрашивала губы, то румянила щеки и махала ручкой гаишникам. — Люська? — обернувшись к Сергуне, спросил Марат. — Да. Марат выругался: — Сколько раз я вам, сукам, говорил, что скромней надо быть! Чтобы завтра же этой белой падлы я у тебя не видел. Понял? — Понял, шеф, — быстро согласился Сергуня. — Продам. И покупатель есть. — И это все? — повернулся Марат к Костикову. — Нет… В это время из-за гаражей донесся какой-то всплеск. — Леха свалился, — обеспокоился Вадим. — Пойду вытащу. — Поди глянь, — приказал Марат Сергуне. — Все в порядке, вылез, — сообщил Сергуня, вернувшись. — Итак? — возобновил разговор Марат. — Вы приехали на Рижский. Что дальше? — Как обычно. Я поставил машину за угол, оттащил груз и сдал под квитанцию кладовщику. Квитанция у Сережи. — А груза нет. — Сережа, может, сами расскажете, что было дальше? — Да нет уж, — возразил Марат. — Тебя послушаем. — Что ж… Я перегнал машину чуть дальше, чтобы гаишники не цеплялись, а сам вернулся к камере хранения. Стою у входа: вдруг кому срочно куда ехать. Вдруг вижу, в камеру входят Сергей и эта девушка — и к кладовщику, да так весело, будто о пустяке. Впаривают ему: товарищ, вроде того, только что сдал багаж, хотели на поезде, а нам билеты на самолет достали. Через час вылет. А он с квитанцией домой уехал, не успеем найти. Войдите в положение. Тот сначала ни в какую, идите к начальнику, пишите заявление. Но тут Сережа ему сунул, он смягчился. Что в багаже? — спрашивает. Да там носки шерстяные, рубашки, детские игрушки — к родственникам едем. Он раскрыл, слегка порылся: действительно, носки, игрушки. И отдал. Бумажку, правда, какую-то взял. В связи с утерей квитанции. — Дальше? — поторопил Марат. — Они погрузили чемодан в «БМВ» и ушли по Рижской эстакаде. — И ты за ними не поехал? — На своем-то «запоре»? Я бы до Казанского или Ленинградского час ехал. Да там еще такая пробка была — время-то пик! — Почему ты решил, что они поедут на Казанский или Ленинградский вокзалы? Вадим пожал плечами: — Может, и на Ярославский. Или Курский. Просто предположил. Вы же обычно груз на вокзалах пристраиваете. — Что за груз — ты знаешь? Вадим первый, кажется, раз позволил себе ухмыльнуться: — Бабушкины носки, рубашки, игрушки. Еще, я думаю, сушеные грибы. А что еще можно прислать из Сибири? — Мне интересно было с тобой познакомиться, — попытался завершить разговор Марат. — А мне — нет, — возразил Вадим. — Вы хотели меня подставить. А я этого не люблю. Этого не любит никто. Поэтому я больше никаких дел с вами не имею. — Мы сделали ошибку, — признался Марат. — Мы готовы ее компенсировать. Он прищелкнул пальцами. Сергуня вытащил пачку денег и передал их Марату. Тот лишь оценил толщину пачки и вновь прищелкнул пальцами. Пачка удвоилась. — Это — за моральный ущерб, — объяснил Марат. — Не сомневайся, ты их заработал. А дальше видно будет. Не считая, Вадим сунул деньги во внутренний карман телогрейки: — Спасибо. Вы щедро расплатились, в свою очередь я могу дать вам бесплатный совет. Никогда не берите себе в партнеры наркоманов. — Кого ты имеешь в виду? Вадим подошел к Сергуне, каким-то особенно ловким и словно бы незаметным движением расстегнул ему пояс и почти до колен спустил джинсы. На ляжке явственно видны были следы шприцевых уколов. — Вот оно даже как, — заметил Марат. — Ну, Вадик, этого я тебе никогда не забуду, — пообещал Сергуня, поспешно натягивая штаны. — До встречи, — кивнул Марат и пошел к машине. «Семерка» и «БМВ» уехали. Километра через два они съехали на обочину и пассажиры вышли из машин. — Ну? — спросил Марат, обращаясь к телохранителю. — Паренек-то серьезный, — ответил Николай. — Я все слушал по рации. Это не лох, за которого мы его все держали. — Что? — спросил Марат. — Пока не знаю. Надо копать. — Убрать его, к чертовой матери, пока не поздно, вот что нужно сейчас, — встрял Сергуня. — А кого ты подставишь Гунару и его ребятам? Себя? — поинтересовался Марат. — Ладно, карты сданы, — подвел он итог. — Сейчас самое важное — информация от Алика. Поехали. И машины запылили к Москве. Оставшись один, Вадим достал из ватника пачку денег и внимательно пересчитал. Был ровно «лимон», коричневыми сотенными. Деньги, да еще такие, были, конечно, очень кстати. Но что-то не давало ему покоя. Он понял: Леха. Обошел гаражи и у самой кромки масленистой, с прозеленью, воды увидел приятеля, свисавшего с берега так, что голова была в воде, а ноги на суше. В руке была зажата пустая на четверть бутылка «Смирновской». Вадим выпростал фляжку из захолодевшей уже руки Лехи, отвернул пробку и понюхал. Никакого чужого запаха не было: водка и водка. Но чтобы такой «боец», как Леха-мочалка, свалился всего от нескольких глотков?! В водку наверняка было что-то подмешано. И это, скорее всего, был клофелин. Вадим понял причину удивившей его задержки, когда Сергуня ходил в машину за водкой. Это был не несчастный случай по пьянке. Это было самое настоящее убийство. И то, что все было проведено так легко, между делом, на мгновение парализовало Вадима животным страхом. Пересилив слабость, он завинтил пробку, обернул бутылку попавшимся под руку старым полиэтиленовым пакетом и спрятал ее в мусоре у стены гаража. Вытаскивать Леху из воды и звать народ времени у него уже не было. Вадим чувствовал, что надвинулась беда, настоящая, смертельная, и многое будет зависеть сейчас от того, сумеет ли он опередить этого лысого Марата и его компанию. Вадим сбросил ватник, натянул куртку, вывел «Запорожец» из гаража и на полной скорости двинулся к Москве. Он знал, куда едет. И зачем. Цель его была — Ленинградский вокзал. Он не все рассказал Марату. Когда «бээмвуха» Сергуни, нарушая все правила, выскочила на Рижскую эстакаду и Вадим понял, что не сможет за ней проследить, неожиданно пришло самое простое решение. Он нырнул в метро и уже через четверть часа стоял на высоком парапете Ленинградского вокзала, откуда хорошо просматривалась вся площадь. К какому бы из вокзалов Сергуня ни подрулил: к Ленинградскому, Ярославскому или Казанскому, — Вадим все равно бы увидел его приметную «БМВ». И даже если бы он решил ехать на Курский, была возможность опередить его на метро. Но Сергуня и не думал ехать на Курский, Киевский или Белорусский. Он оставил машину возле Ленинградского вокзала, как раз под знаком «Остановка запрещена», свистнул носильщика, тот погрузил чемодан на тележку и повез в глубь вокзала, к автоматическим камерам хранения. Сергуня и Люська шли за ним, болтая, как беспечные молодожены. Сергуня даже не дал себе труда самому загрузить багаж в ячейку. Расплатившись с носильщиком, он набрал шифр и захлопнул дверцу. Для верности подергал ручку. После чего вместе со своей вызывающей подружкой вернулся к «бээмвухе» и укатил. Для Вадима наступил самый ответственный момент. Сергуня набирал шифр быстро, не задумываясь. Значит, каким-то хорошо известным числом. Обычно набирают год рождения или начальные или конечные цифры домашнего телефона. Телефона Сергуни Вадим не знал, в годе рождения мог вполне ошибиться на цифру-две. В зале было довольно суматошно, народ забирал вещи, докладывал в ячейки купленное, на Вадима никто не обращал внимания. Год рождения. Тридцать. А если нет? Если двадцать девять или тридцать один? И вдруг в голове у него словно бы щелкнуло: он понял, какой номер Сергуня набрал. Можно было рискнуть. Поворот, второй, третий… Камера открылась. Уже не обращая ни на кого внимания, с видом зачуханного Москвой приезжего, Вадим распотрошил содержимое верхней части баула и нащупал внизу твердую, довольно большую коробку. Она была из серого картона, даже скотчем не оклеена, лишь перевязана шпагатом. Это и был груз. Вадим вернул чемодан на место. И теперь, после разговора с Маратом и Сергуней, он вбежал под высокие своды Ленинградского вокзала с одной ТОЛЬКО мыслью: успел он или не успел? Набрал шифр, открыл дверцу ячейки и облегченно передохнул: чемодан был на месте. Все же успел. Он вытащил из баула коробку, открыл крышку. В коробке стояли сто ампул темного стекла, каждая в своей клетке, в этой же коробке, сбоку, лежали двадцать металлических капсул в какой-то смазке. Вадим вынул одну из ампул, завернул в носовой платок и спрятал в карман. Закрывая крышку, вдруг ахнул: еще одна клетка была пуста. Недовложили? Не могло этого быть! Вадим и раньше, при случае, интересовался содержимым посылок, все ампулы и капсулы всегда были на месте, один к одному. Значит, кто-то взял? Вчера вечером или уже сегодня. Кто-то из людей Марата. Для чего? Ясно: на пробу. Значит, и они не знают, что это за груз? Не наркота: порошок в ампуле был тяжелый. Не кокаин и не героин. А если не наркота — что? Что-то очень важное, если Сергуня так легко пошел на убийство Лехи — единственного человека, связывавшего Вадима с заказчиком. И если бы не предусмотрительность Вадима, приметившего и проследившего Сергунину «бээмвуху», валяться бы и ему сейчас в зловонном карьере за гаражами. «Нет, что-то не сходится», — подумал Вадим. Груз у них, убрать его, Вадима, — пара пустяков для кадров Марата. Значит, он для чего-то нужен Марату? Для чего? Ответ мог быть только в одном: что в этих ампулах? ГЛАВА ВТОРАЯ I Профессор Осмоловский, заведующий лабораторией НИИ кристаллографии и физики твердых сплавов Российской Академии наук, был человеком жестким, педантичным, и даже самое большое начальство не рисковало беспокоить его без крайней на то нужды в те часы, с двух до шести, которые оставались у него от занятий с аспирантами и которые он тратил на работу в лаборатории, по оснащенности считавшейся лучшей в Москве, а возможно, и во всем мире. Когда он работал, для него переставало существовать все, разве что только пожар мог бы вывести его из состояния углубленной сосредоточенности. Поэтому сначала он даже не услышал робкий, а затем все более настойчивый стук в обитую черным дерматином дверь. И лишь когда дверь открылась и на пороге появилась дежурная лаборантка, он с раздражением оторвался от спектрографа. — В чем дело? — Вас хочет видеть человек, — совсем оробела от его резкости лаборантка. — Из таможни. — Из таможни? — удивился Осмоловский. — Передайте: после восемнадцати ноль-ноль я к его услугам. Но человек из таможни уже вошел в лабораторию. Он был в прекрасном сером костюме, распираемом от излишнего веса в плечах и на животе. Хотя в лаборатории работали кондиционеры, пот с него лил, как на московской улице в августовскую жару. — Извините великодушно за вторжение, но дело государственной важности и не терпит ни малейшего отлагательства. Меня зовут Александр Федорович Минкус, я работаю на Московской таможне начальником отдела стратегического сырья. Вот моя визитная карточка. Глянцевая, на отличной бумаге, визитная карточка была на двух языках — русском и английском. Осмоловский повертел ее в руках и бросил на стол. — Садитесь, — недружелюбно пригласил он и кивнул лаборантке: — Свободны!.. Чем могу быть полезен? Алик (а это был он) положил перед профессором небольшую ампулу темного стекла с каким-то светло-серым порошком. Объяснил: — Сложилась крайней щекотливая ситуация. Нами задержан груз с неточно оформленными документами. Примерно сто таких ампул. Фирма уверяет, что это вещество, необходимое для каких-то важных научных исследований. Причем задержка груза грозит им серьезными убытками. Более того, они категорически протестуют против вскрытия ампул, даже одной. Уверяют, что при соприкосновении с воздухом вещество теряет свои свойства. — Что же это за вещество? — спросил Осмоловский. — В том-то и дело, что в сопроводительных документах не указано название. Только количество ампул и общий вес. — И чем я могу вам помочь? — Мне сказали, что вы единственный человек в Москве, который сможет провести анализ, не разрушая оболочки, что у вас лучшие в мире спектрографы и прочее, в чем я совершенно ничего не понимаю. — Кто вам это сказал? — Академик Козловский. На желчном лице Осмоловского промелькнуло что-то вроде злорадного удовлетворения. — Оценил, наконец, старый дурак! А то — компьютеры у нас плохие! Плохие! А припекло — ко мне! — Компьютеры у вас действительно не ахти, — заметил Алик. — Вот чек. На десять тысяч долларов. На предъявителя. Это — гонорар от фирмы, если вы сумеете сделать эту работу. На эти деньги можно хорошо обновить аппаратуру. — В жизни я не получал таких предложений, — пробурчал Осмоловский, как бы рассеянно вертя ампулу в длинных гибких пальцах. — Но в принципе-то это можно сделать? — Можно сделать все. Весь вопрос, кто делает. — Проблема его уже явно заинтересовала. — Если создать методику спектрального анализа в закрытых пространствах… это может быть интересно. Ну что, давайте попробуем. За абсолютную чистоту не ручаюсь, но основное, полагаю, выясним… Пойдите погуляйте часа три. Потом приходите. Но не раньше. — Жду с нетерпением, — заверил Алик и вышел. Обычно Алик ездил на такси — в просторных «Волгах», но сегодня из-за суматошного дня и многих поездок поехал на своей «Ниве». Солнце сдвинулось от угла института, и в «Ниве» не то что сидеть, сунуться туда было невозможно. Три часа. А между тем другие дела не ждали. Он помаялся на скамейке в тени, потом на другой стороне улицы заметил открытое кафе. На стойке стоял телефон. Алик попросил «Боржоми» со льдом и спросил, не сможет ли он на минутку воспользоваться телефоном. Но сам звонить не стал. Передал Сергуне на его пейджер телефон кафе и через несколько минут услышал его голос. — Ты где сейчас? — спросил Алик. — На Маяковке. — Подъезжай к пяти. — Куда? Алик назвал адрес. Добавил: — Напротив — кафе. Летнее. Буду тебя там ждать. Без четверти пять он вернулся в кафе и попросил открыть сразу две бутылки «Боржоми». Ровно в пять рядом с его белой «Нивой» припарковалась «бээмвуха» Сергуни. Он взял фанты и подсел к Алику. — Какие дела? — Жду результата. — С чеком и визиткой сошло? — Все нормально. На чек он почти и не посмотрел. — Что слышно из Риги? — продолжал расспросы Сергуня. — Звонил им. Пока ничего серьезного. Мелочи. — Когда он обещал сделать анализ? — Через три часа. Осталось пятьдесят минут. — Ну, подождем. Они еще немного посидели в кафе, потом перешли в скверик перед институтским корпусом и расположились на прохладной скамейке. Алик не выпускал из виду дверь корпуса, в котором располагалась лаборатория Осмоловского. Там шла обычная толкотня, кто-то входил, больше выходили: близился конец рабочего дня. Лишь однажды произошло легкое замешательство, на которое Алик не обратил внимания. Какой-то невысокий молодой человек в джинсах и курточке, какие носят студенты и аспиранты, остановился у двери, некоторое время разглядывал вывеску, потом вошел внутрь. Но в тот момент, когда он тянул на себя тяжелую дверь, взгляд его случайно упал на Сергуню. И тотчас он словно бы нырнул внутрь вестибюля и потом еще пару раз выглянул из-за двери. Но Сергуня и второй, толстый, в сером костюме, были слишком заняты своими разговорами. Это позволило Вадиму выскользнуть из здания, перегнать свой «Запорожец» в неприметное, но удобное для выезда место и вновь незаметно вернуться в корпус. Лаборатория профессора Осмоловского, которого Вадим проискал полдня и вышел на него только после расспросов в Институте тонкой химической технологии, находилась на третьем этаже. Из окна лестничной клетки перед приемной профессора Вадиму хорошо были видны Сергуня и его собеседник, все еще сидевшие в сквере. Из-за приоткрытой двери приемной слышались телефонные звонки лаборантки — девицы, не знающей, судя по разговорам, чем занять себя вечером. Наконец толстый взглянул на часы и поднялся. Встал и Сергуня. Они направились к корпусу и исчезли из поля зрения Вадима. Он отступил в глубь лестничной клетки за каменный выступ то ли мусоропровода, то ли старого дымохода. Через несколько минут на лестнице послышались грузные шаги. Шел толстый. Он был один. Сергуня, видимо, остался внизу. Толстый открыл дверь приемной. Вадим услышал его голос: — Закончил профессор работу? — Понятия не имею, — без всякого почтения к посетителю ответила лаборантка. — Я, во всяком случае, свой рабочий день закончила. Дмитрий Осипович, я ушла! — Счастливого пути, деточка! — донеслось откуда-то из глубины. — Заказчик ждет? Давайте его сюда!.. Лаборантка выпорхнула из приемной, каблучки ее застучали по лестнице. Вадим сунулся в приемную и приник ухом к неплотно прикрытой двери, ведущей в лабораторию. Он услышал высокий, словно бы прерываемый одышкой голос толстого: — Ну как, профессор? Получилось что-нибудь? Другой мужской голос, чуть скрипучий, принадлежал, без сомнения, самому профессору Осмоловскому. В нем звучало явное удовлетворение: — И очень даже недурственно! Весьма недурственно! Я сделал полный спектр ампулы, а затем методом исключения нашел искомое. Он еще довольно долго объяснял, какие новшества пришлось ему применить, а Вадим с беспокойством думал о том, в каком постыдном положении он окажется, если в приемную кто-нибудь войдет. И совсем уж плохо будет, если войдет Сергуня. Не просто плохо, а очень плохо. Опасно. Толстому слушать подробные объяснения профессора тоже было не с руки. — Так что же это такое? — воспользовавшись короткой паузой, спросил он. — Литий. — Литий? — переспросил толстый. — Что такое литий? Металл? — Вот именно, металл. Из редкоземельных. — Где он применяется? — В самых широких областях, от металлургии до ядерной энергетики. Например, при изготовлении регулирующих стержней в защите реакторов, в качестве теплоносителей и урановых реакторах. — Сколько такая ампула может стоить? — Не берусь назвать даже порядок. Это — редчайший элемент. И самый дорогой из редких земель. Даже таких, как цезий или бериллий. — Почему? — А потому, уважаемый господин Минкус, что шестой изотоп лития — единственный промышленный источник для получения трития. Не нужно объяснять, что такое тритий? — Дейтерий — знаю. Тяжелый водород. А тритий? — Такой же радиоактивный изотоп водорода с массовым числом три. Он применяется как важнейший компонент в реакциях термоядерного синтеза. И что самое главное — как горючее для термоядерного оружия. — Что такое термоядерное оружие? — Попросту говоря — водородная бомба. — Понятно… Где ампула? — Вот, возьмите. Полагаю, решение таких проблем выходит далеко за пределы компетенции Московской таможни. Нужно немедленно сообщить об этом в милицию или ФСБ. — Совершенно с вами согласен, — услышал Вадим голос толстого. И тут же — приглушенный хлопок и шум падающего тела. Вадим отпрянул от двери, юркнул под старинный профессорский стол и вжался между резными ножками. Он услышал тяжелые шаги по приемной, немного выждал, потом выбрался из своего укрытия и открыл дверь лаборатории. Профессор Осмоловский лежал на полу рядом с высоким лабораторным столом, из седой простреленной головы по паркету растекалось алое пятно крови… Из окна лестничной клетки Вадим выглянул на улицу. Сергуня и толстый, которого Осмоловский назвал господином Минкусом, пересекли сквер и подошли к «Ниве» и белой «бээмвухе» Сергуни. Пожали друг другу руки, машины разъехались в разные стороны. А теперь и Вадим знал, что должен немедленно сделать. Он завел «Запорожец» и рванул, уже второй раз за сегодня, к Ленинградскому вокзалу… Вечером того же дня, когда Марат принял ванну, влез в уютную байковую пижаму и приготовился слушать новости НТВ, единственную программу, которую он признавал, пейджер издал сигнал вызова. На дисплее появился телефонный номер и только одно слово: «Алик». Это означало, что ситуация острейшая. Легальные офисы и все нелегальные явки Марата были оборудованы новейшими средствами телефонной цивилизации, но в особо важных случаях Марат предпочитал способ, надежный на сто процентов. Сейчас, похоже, и был такой случай. «Что могло стрястись?» — подумал Марат. Алик уже звонил ему, сообщил, что анализ получен, чек на десять тысяч долларов изъят и все прошло чисто. Значит, случилось что-то еще? Чертыхаясь, Марат переоделся, набросил плащ и спустился в кооперативное кафе, где его хорошо знали как постоянного посетителя. Гардеробщик услужливо перенес телефон в служебку и плотно прикрыл за собой дверь. На всякий случай, выждав с полминуты, Марат резким толчком открыл дверь. За ней никого не было. Он набрал номер. Ответил женский голос: — Бар «Родео». Мы рады вашему звонку. Что вы желаете? — Где-то рядом с вами сидит толстый симпатичный человек и пьет «Боржоми». Дайте ему трубку, — попросил Марат. — Толстый — да. Симпатичный — дело вкуса. И пьет не «Боржоми», а джин с тоником. — Вот как? — удивился Марат. — Все равно — давайте. Говорить можешь? — спросил он, услышав голос Алика. — Свободно. Две новости, шеф. Одна очень хорошая. Позвонили мои из Риги. Они вышли на контакты Гунара. Ты был прав. Не Рига — столица Ливии Триполи. Один — переводчик фирмы «Каххар». Второй — какой-то важный араб. Гунар встречался с ними три раза. Обстановка там, похоже, очень горячая. — Пусть продолжают, подробности потом, — перебил Марат. Вторая новость, надо думать, плохая? — Плохая — само собой, — подтвердил Алик. — Но я бы назвал се и по-другому: странная. Исчез груз. — Какой груз? — не сразу понял Марат. — Тот самый. Я заехал на Ленинградский вокзал положить на место ампулу, шифр был правильный, все открылось, а внутри — пусто. — То есть как — пусто? — понимая, что говорит глупость, все же спросил Марат. — Да так. Пусто, и все. Даже бабушкиных шерстяных носков не валяется. — Когда это было? Узнал — когда? — Два часа назад, без пяти восемь. — Почему, твою мать, сразу не позвонил?! — А что бы я тебе сказал? Я сразу вызвал Гарика с Ашотом и их командой, протрясли все ячейки, прижали дежурных и трех ментов. По полной программе вытрясли. Нуль-эффект. Никому ячеек не открывали, никто шифра не забыл, все было в полном порядке. — Кто был с Гариком и Ашотом? — Кривой, Гриша и Яшин. Еще я вызвал твоего Николая, ты его как раз отпустил. — А он-то зачем понадобился? — не понял Марат. — Чтобы проконтролировал ситуацию. Он человек опытный. И он — единственный, кому ты по-настоящему доверяешь. Извини за такую самодеятельность, но мне ни к чему лишние вопросы и любые сомнения. — Что ж, может, ты и прав. Так. Через час — общий сбор. — Где? — В «Руси». Позвони Ирине — пусть закроет бар на спецобслуживание. А менты пусть перекроют въезд чужих машин. Нам лишние глаза ни к чему. — Будет сделано, шеф, — заверил Алик. Марат уже был готов к выходу и взял пульт, чтобы выключить телевизор, но тут на экране появился титр: «Криминальная хроника». Ведущий сообщил: — Как нам стало известно от пресс-атташе Главного управления внутренних дел города Москвы, сегодня в конце рабочего дня в своей лаборатории был застрелен всемирно известный ученый, действительный член Российской Академии наук, почетный профессор ряда университетов западных стран и член нескольких академий мира, крупнейший специалист в области кристаллографии, заведующий лабораторией Научно-исследовательского института кристаллографии и физики твердых сплавов Академии наук Российской Федерации Дмитрий Осипович Осмоловский. Как установила оперативно-следственная группа Главного управления внутренних дел Москвы, в момент убийства в помещении лаборатории, где профессор Осмоловский проводил опыты, потерпевший был один, дежурная лаборантка ушла в связи с окончанием рабочего дня. В это время туда, вероятно, и проник убийца. Хотя оружия и гильз на месте преступления не обнаружено, следственные органы предполагают, что орудие преступления — пистолет — был снабжен глушителем, так как люди, находившиеся во дворе и в соседних помещениях, звука выстрела не слышали. Профессор Осмоловский вел уединенный образ жизни, врагов и недоброжелателей не имел, какими-либо значительными ценностями не располагал, поэтому высказана версия о том, что данное убийство, скорее всего, связано с научными исследованиями ученого. Ведется следствие… II День у Вадима Костикова выдался не из легких, зато вечер поначалу складывался лучше некуда. Около восьми, загнав свой «запор» в гараж, он вернулся домой, прикупив по пути продуктов, каких они с матерью давно не видели, накормил мать, долго плескался под душем, а потом еще дольше тщательно одевался. Сегодня был открытый урок бальных танцев, и вести его обещали бывшие чемпионы страны по латиноамериканским танцам. По возрасту они уже вышли в тираж, но былая слава и наработанная техника позволяли им держаться на плаву. Дом культуры, в котором проводились занятия, не мог, конечно, заплатить им столько, сколько стоила их работа, но Вадиму — по старому знакомству — удалось уговорить их провести показательный урок. Ну, хотя бы во имя благородной пропаганды благороднейшего из искусств. Он даже тонко намекнул, что, если их Дом культуры на областном смотре займет хотя бы третье место, районная администрация выделит, возможно, средства для более-менее достойной оплаты их труда. Похоже, это подействовало самым убедительным образом, из чего Вадим с грустью заключил, что и у них жизнь не мед. Как, впрочем, и у всех. Из денег, полученных от Марата, Вадим купил букет роскошных белых роз, по девять тысяч за штуку (мать убила бы его, если бы узнала), упросил директрису расстелить на парадной лестнице ковер, и встреча прошла, как презентация Каннского фестиваля. Ну, может, чуть-чуть скромней. Сначала гости посмотрели, как танцуют воспитанники и воспитанницы Вадима (он на общественных началах вел кружок), потом попросили потанцевать его самого. Он выдал все, что мог. Его партнерша, белокурая Наташа, дочь местного участкового инспектора, была еще не слишком технична, но все получилось как нельзя лучше. Кроме одного. Вадим ростом был всего метр шестьдесят три, и это даже в лучших вариантах и с прекрасными партнершами никогда не позволяло ему подняться выше третьего-четвертого места на российских, не говоря уж о международных, соревнованиях. Туда его просто не допускала отборочная комиссия. Это и отметили гости: «Вам бы подрасти сантиметров на десять!» Но заключили: «А вообще вы молодец. Есть класс». И под финал исполнили свои номера, при этом не ленились каждый раз переодеваться, так что зал, заполненный учениками, их родителями и работниками клуба, был в полном восторге. — Прекрасно, — улучив момент, шепнула директриса Вадиму. — Завтра у нас прибавится учеников двадцать, назначим плату и каждый месяц будем приглашать их на показательные уроки. Как сейчас говорится: «мастер-класс». — Это то, что я безуспешно пытался сделать в Израиле, — с грустью признался Вадим, и это было чистой правдой. — У нас тут не Израиль, — отмахнулась директриса, и это тоже было правдой. Гостей отправили в Москву на белой 31-й «Волге», которую директриса выпросила у директора местной птицефабрики. В гримерной Вадим достал из шкафа скатанную в узелок будничную одежду, чтобы после выступления переодеться, но из-за праздничного настроения переодеваться не стал, хотя концертный костюм и туфли — из-за их дороговизны — берег пуще глаза. И лишь когда, провожая Наташу, пересек пустырь, на краю которого стояли поселковые пятиэтажки, понял, что сделал ошибку. От полуразрушенного детского санатория, уже лет пятнадцать как превратившегося в свалку — после того, как в котельной взорвался газ, отделились три человека и неспешно двинулись наперерез Вадиму. — Быстро домой! Скажи отцу: пусть вызывает наряд! — приказал он Наташе. — Я их пока отвлеку. Беги же, черт тебя! — прикрикнул он, заметив, что она медлит. Наташа сбросила туфли и понеслась к дому. Вадим круто свернул через пустырь к другой части санатория. Трое, чуть поколебавшись, потрусили за ним. Вадим прожил в этих краях почти всю свою жизнь, но, сказать по правде, не очень-то их любил, хоть это и считалось благословенным Подмосковьем. Отчасти из-за этого он и уехал в Израиль и, может быть, остался бы там, но мать, у которой после Освенцима с психикой было неважно, вдруг заблажила: хочу домой, здесь меня фашисты из космоса облучают. Ничем не смогли помочь даже лучшие израильские врачи. Да и у самого Вадима дела складывались не слишком весело. В общем, пришлось вернуться. И дым Отечества… Господи, вонь-то какая! А грязь! Но зато он знал все эти закоулки, овраги и свалки как свои пять пальцев. И правильно рассчитал: двое пойдут за ним, а третий попытается обойти развалины из-за угла и встретить его с тыла. Пробежав по канализационному переходу и сэкономив тем самым минуты четыре, Вадим подобрал подходящую по тяжести и размерам ступеньку от давно разрушенной лестницы и, как только третий высунулся из-за угла, настороженно осматриваясь, со всей силой опустил ему на голову дубовую плаху. Тот рухнул без единого звука. Вадим быстро обыскал его. Ни документов, ни денег. Только сзади под поясным ремнем что-то прощупывалось. Это был «ТТ» с полным магазином и засланным в казенник патроном. Еще в те секунды, когда Вадим ворочал тело, у него шевельнулось нехорошее подозрение: больно уж податливы были все мышцы. Сдвинув с головы плаху, он понял: мертв. Это не входило в его планы, хотя планов как таковых и не было. Но раздумывать было некогда. Он добежал до края канализационного перехода, прихватил по пути кусок дюймовой трубы и замер, ожидая. Первого из оставшихся двоих, сунувшегося глянуть, что там, за углом, Вадим со всего размаха саданул трубой поперек живота, отчего тот, охнув, повалился на грязный снег. Второй прижался к стене, но времени у него уже не было. Вадим сунул ему в горло ствол «ТТ» и приказал: «Лежать. Лицом вниз. Руки-ноги в сторону!» Тот послушно выполнил приказ. Не спуская с него глаз, Вадим обыскал второго. Пусто. Только нож с автоматически выбрасывающимся лезвием. Вадим сунул нож в карман и занялся третьим. Обыск дал более существенные результаты: толстая пачка рублей в крупных купюрах, чуть поменьше пачка долларов и «беретта» тридцать второго калибра с глушителем. — Хороший инструмент, — не удержался Вадим от замечания, проверяя, заряжено ли оружие. — Ты — труп, — прохрипел третий. В этот момент второй начал подавать признаки жизни. Если бы Вадима попросили проанализировать свои поступки в эти минуты, вряд ли он смог бы это сделать. Но некогда было анализировать и вообще размышлять. Он повернулся и всадил в лоб второму пулю из «беретты». Хлопок прозвучал глухо, почти не слышно. И тотчас ствол «беретты» уперся в лоб третьего. — Кто вас нанял? Быстро говори! — потребовал Вадим. — Ты! Ну, ваще! Труп! Вышка! — Два трупа, — поправил Вадим. — Вашего коллегу придавило доской. Мои героические попытки спасти его молодую жизнь закончились ничем. А сейчас, может, будет и третий труп. Ну, будем разговаривать? Или будешь гнить здесь? Кто вас нанял? — повторил он. — Ты его не знаешь. — Вот мы и начали разговаривать. А вдруг знаю? Кто? — Сергуня. — На белой «бээмвухе»? Точно?.. Точно, — прокомментировал Вадим молчаливый кивок бандита. — Эти — кто? — Так… Наши. — Кто над Сергуней? — продолжал Вадим. — Ну, быстро! Третий молчал. Времени оставалось все меньше. Вот-вот здесь появится патрульная машина, вызванная отцом Наташи. Если, конечно, у них хоть немного бензина осталось. — Правила меняются, — предупредил Вадим и для убедительности вдавил ствол «беретты» в горло бандита. — Вопрос — секунда — ответ. Секунда прошла — беседа кончилась. Кто над Сергуней? — Не знаю. — Секунды нет. Даю еще шанс: кто? — Марат. — Так-то лучше. Лысый? В серой «семерке»? — Ну. — Кто над Маратом? — Никого. — Зачем Сергуня вас послал? Убить меня? — Нет. — Зачем? — Не знаю. Сначала хотели нанять местных. Чтоб наехали на тебя, а мы бы их — ну, отшлифовали. И будто ты сам это сделал. Потом Сергуня сменил план. — Куда вы меня должны отвезти? — Никуда. Слегка покоцать и бросить. И разбежаться — будто ты разогнал. Вдалеке, со стороны поселка, раздался слабый гул милицейского «уазика». — Где ждет машина? — У поворота на Носовихинское шоссе. — Кто в ней? — Сергуня. — Один? — Один. Времени уже не было. Совсем. — Отпускаю тебе грехи твои! Вадим выстрелил ему в лоб, чтобы эти два убийства были похожими, разбросал по земле рубли и доллары — это было для него самым тягостным действием. Затем стер следы своих пальцев с «беретты» и вложил ее в еще теплую руку бандита. «ТТ» он сунул за пояс и быстро, знакомыми ходами, выбрался из развалин санатория в перелесок, примыкающий к кольцевой. У какой-то проталины с лужицей талой воды он остановился и тщательно вымыл свои концертные туфли, понимая, что для бального зала они уже не сгодятся. Но сейчас было важно другое: чтобы на них не осталось и крохи строительного мусора и грязи из санатория. И только тут он вдруг поразился собственному хладнокровию, которое сопровождало его весь нынешний день и особенно — последние полчаса. III Вадим выбрался на обочину МКАД и пошел в сторону Носовихинского шоссе, внимательно всматриваясь в контуры спящих на стоянках тягачей с фурами и асфальтовых катков, которых — по случаю все еще не законченной реконструкции дороги — нагнали сюда видимо-невидимо. Минут через пятнадцать он заметил впереди, среди грязно-серой строительной техники, белое пятно Сергуниной «бээмвухи». Сам Сергуня ходил взад-вперед, курил и пинками отшвыривал с дороги пустые жестянки. Вадим подобрался поближе. Присев за асфальтоукладчиком, выждал, когда Сергуня повернется к нему спиной, и запустил в придорожные кусты кусок асфальта. Сергуня сделал стойку, как охотничий пойнтер. — Суки! — с раздражением пробормотал он. — Только за смертью вас посылать! И в тот же момент в затылок ему уперся ствол «ТТ». — К машине! — приказал Вадим. — Руки на крышу! Быстро! Ноги шире! Еще шире! — Это ты, что ли? — от неожиданности глупо спросил Сергуня, не забывая при этом выполнять команды Вадима. — Представь себе. Давно не виделись! Как самочувствие? Без глупостей! — прикрикнул Вадим. — А где остальные? — все еще не справившись с шоком, растерянно спросил Сергуня. — Я так думаю: они сейчас у ворот святого Петра, — вежливо ответил Вадим, извлекая из-под мышки Сергуни кольт тридцать восьмого калибра. В бардачке «БМВ» очень кстати оказались наручники. Вадим приказал Сергуне завести руки назад и защелкнул наручники на его запястьях. Открыл дверцу с правой стороны: — Устраивайся поудобней! Сам сел за руль и завел двигатель. Отметил: — Классная у тебя тачка. Просто люкс!.. Ну и куда мы сейчас должны ехать? Имею в виду: после твоего задания? Сергуня не ответил. — Сергуня! Я же ничего серьезного не спрашиваю. Я просто спрашиваю: куда нам ехать? Сергуня поерзал в кресле и пробормотал: — Да пошел ты! Вадим достал из кармана куртки нож, выщелкнул лезвие и, не раздумывая ни секунды, вогнал его на сантиметр в ляжку Сергуни. Тот взвыл: — Ты! Оборзел?! Ты чего?! Вадим отер лезвие о белые джинсы Сергуни и закрыл нож. — Повторяю вопрос: куда мы едем? Верней, куда мы должны приехать? Для убедительности Вадим еще раз щелкнул кнопкой ножа. — К Ирине! — поспешно сказал Сергуня. — В «Русь»! — Так-то лучше, — заметил Вадим и тронулся с места. — Первый класс тачка, ничего не могу сказать!.. Ладно, продолжим. Второй вопрос. Зачем ты убил Леху-мочалку, чем он тебе мешал? — Убил?! Да он просто утонул по пьянке! — После того как ты ему в водку подбавил клофелина. Для любого вскрытия это не проблема. Зачем? Кто тебе приказал это сделать? Марат? Сергуня угрюмо молчал. Вадим оставил левую руку на руле, а правой взвел курок кольта. — Давай договоримся. Либо ты мне будешь отвечать, либо встанешь четвертым в очередь к тем самым вратам апостола Петра. Итак: это был приказ Марата? — Да. — Зачем? — Чтобы не было связи между мной и тобой. — Похоже на откровенность. И еще вопрос: каким шифром ты запер камеру хранения на Ленинградском вокзале? — Вот я тебе скажу! Можешь мочить, не дождешься! Вадим засмеялся. — Зачем же я буду тебя мочить? Ты мне еще пригодишься. А шифр я тебе сам скажу. — Он назвал цифры. — Правильно? — Откуда ты знаешь?! — поразился Сергуня. — Как — откуда? — в свою очередь удивился Вадим. — Ты же мне сам его только что сказал! — Что ты несешь?! Что ты дуру гонишь?! Что я тебе сказал?! Когда?! — Только что. — С чего?! Вадим помахал кольтом перед носом Сергуни: — Вот с чего. — Ничего я тебе не говорил! Никакого шифра! — А тогда откуда же я его знаю? Машина уже шла по Носовихинскому шоссе. — Чего ты от меня добиваешься? — дошел, наконец, до Сергуни смысл всего этого разговора. — Сотрудничества, — ответил Вадим. — Какого? — Ты знаешь, что было в ампуле? — Чего-то Алик сказал: какой-то литий-тритий. — Значит, толстый — это Алик?.. Короче: мне нужен человек, который будет информировать меня обо всем, что меня интересует. — Обо всех делах?! — изумился Сергуня. — Нет. Только о том, что мне нужно знать. — Эй! Слышь? А с чего ты взял, что я буду тебе стучать на своих? — Хороший вопрос, — кивнул Вадим. — Потому что у тебя небольшой выбор. Или ты работаешь на меня. Или тебя замачивают свои. После того, как я им кое-что сообщу. Сергуня напряженно думал. Вадим остановил машину. — Я очень рассчитываю на твою откровенность. И в знак моего доверия… Где ключ от браслеток? — В кармане, в левом. Вадим снял наручники и бросил на колени Сергуни его кольт. Сергуня машинально проверил: заряжен. Неожиданно ухмыльнулся: — А если я тебя сейчас замочу? — Давай. Только потом, советую, сразу и себя. По крайней мере, избавишься от многих неприятных ощущений. Кто у вас занимается выбиванием информации? — Гарик, — машинально ответил Сергуня. — Вот и началось наше сотрудничество. Кто такой Гарик? Сергуня понял, что дал маху, и буркнул: — Чечен… А какую он будет выбивать из меня информацию? — Но ведь всем же интересно, куда ты перепрятал груз, — объяснил Вадим. — Груз на месте! — Это тебе кажется. Он на месте. Но не там, куда ты его положил. — А где? — А вот этого тебе знать не нужно. — Вадим вышел из машины. — Садись за руль, ты дорогу знаешь. Инспектор у поста ГАИ на повороте к «Руси» поднял было светящийся жезл, но узнал Сергуню и махнул: проезжай. На аллейке, ведущей к ресторану в огиб небольшого озера, Сергуня вдруг затормозил. — Слышь! А как же те — трое? — Успокойся, отмажу тебя, — отмахнулся Вадим с такой небрежностью, что Сергуня почему-то сразу поверил. — Погоди минутку. Он вышел и далеко в озерцо зашвырнул «ТТ», а заодно и нож. Все же холодное оружие, тормознут случайно омоновцы — отбрехивайся! — Поехали! — кивнул Вадим, сев в машину. Когда он и Сергуня поднялись в бар «Руси», все присутствующие сгрудились у стойки и смотрели на экран телевизора. Оттуда неслось: — И еще об одном происшествии. Только что мы получили информацию о событии, которое, возможно, имеет прямую связь с загадочным убийством всемирно известного ученого профессора Осмоловского, о котором мы уже сообщали. Сегодня вечером грузовой машиной была насмерть задавлена молодая сотрудница профессора Осмоловского, которая в этот день дежурила в лаборатории и последней видела профессора и, возможно, его убийцу. Пользуясь сумерками, грузовик с места происшествия скрылся, обнаружить его пока не удалось. Свидетели утверждают, что машина напоминала фургон, в каких развозят продукты. Что это? Трагическая случайность? Или тщательно подготовленное убийство? Расследование этих преступлений продолжается… — Выключи! — кивнул Марат барменше. Экран телевизора погас. Марат обернулся и увидел вошедших. — А вот и наш Сергуня появился, — проговорил он. — А мы уж беспокоиться стали, не случилось ли чего. Смотрите-ка, и Вадим здесь! — тем же добродушным тоном констатировал Марат. — А он как тут оказался? — Я привез, — ответил Сергуня. — Он попросил. — Значит, он попросил, а ты привез? Обходительный у нас народ! Что у тебя с ногой? — спросил Марат, заметив кровь на белых джинсах Сергуни. — Да так, случайно напоролся. На гвоздь. — Это я его пырнул, — объяснил Вадим. — Ух ты! За что? — Чтобы не хамил. — Вот это я понимаю! Вот это метод воспитания! — развеселился Марат. — И после этого ты его вежливо попросил, а он вежливо привез?.. Что ж, раз все в сборе, займемся делом. Как прошла операция с имиджем нашего друга Вадима? Сергуня, к тебе вопрос. — Ну, не совсем как думали. Накладка вышла. — Какая? Ты должен был навести на Вадима трех-четырех из местных, а наши должны были преподать им урок вежливости. Как бы руками Вадима. В каком месте вышла накладка? — С самого начала. Он не захотел, чтобы на него наезжали местные. Опасался, что потом будут доставать кодлом. — Так и было, — подтвердил Вадим. — И поэтому вы решили устроить легкий междусобойчик с легкими телесными повреждениями и с вызовом милиции. Так? — Вроде того, — кивнул Сергуня. — Но я специально предупредил, чтоб не очень-то. Ну, так — слегка помяли бы и разбежались. — Помяли — было в приказе? — Нет. Но он же меня оскорбил! Сказал, что я наркоман! При тебе, Марат! А я не наркоман, я просто на сифилис проверялся. И справка есть, могу показать! Просто проверка. А он — наркоман! — Значит, ты решил ему немного отомстить. И чем кончилось? — Извините, Марат, что вмешиваюсь. Не проще ли позвонить дежурному райотдела? — спросил Вадим. — Они уже все знают. — Резонно, — согласился Марат. — Гарик, займись! «Значит, этот и есть Гарик, — отметил Вадим. — А вон и толстый — Алик». Пока Гарик через местный коммутатор связывался с дежурным райотдела милиции, Марат кивком подозвал какого-то коренастого, в сером твидовом пиджаке, на ухо что-то сказал. Тот кивнул и вышел. «Похож на телохранителя», — отметил Вадим. Гарик наконец дозвонился до дежурного, назвал его по имени, немного поболтал об общих знакомых и как бы между прочим поинтересовался: — Говорят, там у вас что-то стряслось на пустыре? Где-то возле старого детского санатория… Ну, слухами земля полнится!.. В самом деле?.. Ну-ну, интересно!.. Он несколько минут слушал, изредка вставляя ничего не значащие «Да ну?» «Ну, дела!». Потом положил трубку и словно бы стер выражение интереса и оживления со своего чеканного смуглого лица. Хмуро сказал: — Три трупа. У одного проломлен череп. У двух других — дырки во лбу. Из «беретты» с глушителем. «Беретту» нашли. Какие-то деньги валялись у трупов. Они считают: разборка. — Так-так… — Марат покачал головой и взглянул на Сергуню. — Чья работа? — Я-то при чем?! Я в двух километрах оттуда в машине сидел! Почти два часа! — Моя, — сказал Вадим. — Твоя? — удивился Марат. — Не врешь? — Зачем мне врать? — Для чего же — круто-то так? — Откуда я знал, что они хотели слегка помять меня и разбежаться? По их виду не было на это похоже. — Свои пальчики-то хоть с «беретты» стер? — Конечно, стер. — Интересный ты, Вадим, человек! Откуда ты у нас такой взялся? Не было, не было тебя, и вдруг — нате вам. И совершаешь чудеса героизма. Сергуню выследил. В санатории устроил заварушку. Сергуня, откуда он у нас взялся? — Как откуда? Сосед моего соседа. Лехи-мочалки. Который сегодня утонул. — Будем все-таки точными, — поправил Вадим. — Которого ты убил. — Почему ты считаешь, что он его убил? — поинтересовался Марат. — В водке, которую он дал Лехе, был клофелин. Леха не успел всю допить. А на бутылке пальчики его наверняка остались. Твои, Сергуня. — Где бутылка? — спросил Марат. — Я спрятал. — Почему ты решил, что в водке был клофелин? — А чем еще можно было так быстро уложить Леху? — Наблюдателен, не отнять. Грубо работаешь, Сергуня! Ладно, все это присказки… — Присказки?! — возмутился Гарик. — Трое лучших моих ребят!.. — Значит, не лучшие, — жестко отрезал Марат. — А если эти лучшие, мне придется сменить всю твою службу. Вместе с тобой. Понял? А теперь займись нашим дорогим Сергуней. — А что мной заниматься? — испугался Сергуня. Марат объяснил: — Нам нужно с точностью до минуты знать, что ты делал с половины седьмого, когда расстался с Аликом… Правильно? — обернулся он к толстому. — С 18.20, — уточнил Алик. — С 18.20 и до той минуты, когда ты появился в этом гостеприимном доме с самым занимательным собеседником, с каким я за последнее время встречался. Это я про тебя, Вадим. — Польщен. — Давай его в подвал! — бросил Марат Гарику. — Зачем в подвал?! — взмолился Сергуня. — Я тут все расскажу, мне нечего скрывать! — Начинай, дорогой! — предложил Гарик. — Ну, в двадцать минут седьмого мы разъехались с Аликом, он отправился звонить в Ригу, а я закончил дела в этом НИИ, потом пообедал… — Где? — В «Золотом петухе», меня там все видели. Потом заправился. — Где? — повторил Гарик. — На «Полежаевке», там меня тоже знают. Беру без очереди и плачу с вышкой. — Дальше? — Поехал к этому, — кивнул Сергуня на Вадима. — Его еще дома не было, минут пятнадцать ждал. — Зачем к нему поехал? — Узнать планы на вечер. Договориться. У него какие-то там показательные бальные танцы были. Сказал, что закончит часов в десять вечера. После этого я собрал ребят, привез их. И все. — Все? — Нет, перед танцами показал им клиента, издали, а сам выехал на кольцевую. — Во сколько закончились танцы? — Около десяти. — В 21.40, — уточнил Вадим. — Где стояла твоя тачка? — У поворота на Носовихинское. — Сколько ты там пробыл? — Пока танцы шли. Часа два, не меньше. Даже два с лишним. — За два с лишним часа Москву можно два раза объехать, — заметил Марат. — Вполне, — согласился Гарик. — Послушайте, ребята! — снова взмолился Сергуня. — Если вы скажете, что вам от меня нужно, может, я помогу? — А что, даже занятно, — одобрил Марат. — Сейчас скажу, — пообещал Гарик — Шифр камеры с грузом знали только три человека: ты, Алик и Марат. И все. Даже я не знал. Даже Николай. Могла подсмотреть Люська. Но она не в курсе. Я проверил, специально с ней поработал. Шифр был в полном порядке. А груз исчез. Таковы факты. Что скажешь, дорогой? — Вы что же — думаете, что я увел?! Зачем?! Марат! Ну, скажи! Зачем мне это делать?! — Раз просишь, попробую объяснить. Чтобы загнать. Гунара ты знаешь. Поставщика знаешь. Ход на таможню знаешь. Пол-«лимона» «зеленых» на дороге не валяются. — Неужели ты думаешь, что я тебя продал?! Даже за пол-«лимона»! — Случалось, что люди продавали других людей за гораздо меньшую сумму, — ответил Марат. — За тридцать сребреников, если тебе что-нибудь говорит эта цифра. Сергуня затравленно озирался. Но лица всех вокруг были холодно-безучастны. Вадим почувствовал, что пора вмешаться. — Четыре, — сказал он. — Что — четыре? — не понял Гарик. — Шифр знали четыре человека, а не три. — Очень любопытно, — проговорил Марат. — Кто же этот четвертый? — Я. — Ты? — не поверил Марат. — Так назови! Вадим назвал шифр. Гарик вопросительно посмотрел на Марата: — Правильно? Тот кивнул: — Да. — Вот! — Сергуня от облегчения чуть не заплакал. — А вы — на меня! Конечно, за два часа я мог перекинуть груз куда угодно!.. — Заткнись! — оборвал его Марат. — С тобой еще будет разговор. — Он с интересом посмотрел на Вадима: — Как же ты его узнал? Вадим ответил не сразу. Поманивало, конечно, натравить Марата и Гарика на этого подонка и убийцу Сергуню. Но Вадим понимал, что такой оборот событий не даст ничего хорошего прежде всего ему самому. — Знаете, Марат, дерзость ваших планов производит, конечно, впечатление. Но на вас работают никчемные люди. На уровне Москвы — куда ни шло. Но как только вы попытаетесь выйти на международный масштаб — а к этому, как я понял, вы стремитесь, — у вас нет ни единого шанса. Весь профессионализм ваших кадров хорош для Малаховки или для какой-нибудь Железки. И не больше того. Поверьте, я знаю, о чем говорю. — И он действительно знает, что говорит, — прозвучал в наступившей тишине голос телохранителя Марата, вернувшегося в бар при последних фразах Вадима. Марат взглянул на него: — Что-то есть? — Есть, — кивнул Николай. — Хоть и дорого. Очень дорого. Получено из израильских компьютеров. — Из компьютеров посольства? — уточнил Марат. — Нет. Там только анкеты. Из компьютеров Минобороны Израиля. Вадим вполне искренне восхитился: — Ничего себе! Вот это уже на что-то похоже! Получить сверхсекретную информацию из министерства обороны Израиля!.. Поздравляю, Марат. Ваша организация, оказывается, не такая уж безнадежная. Прямо Моссад! — Где досье? — спросил Марат. — Завтра привезут распечатку. Пока продиктовали — по телефону. Основное я записал. — Читай! — Ну, данные о семье. Отец русский, был инженером. Мать с Украины, портниха. Еврейка. В конце пятидесятых женились, она взяла русскую фамилию — по мужу. Вадима тоже записали по отцу — русским. Служил в ВДВ, на Камчатке. Закончил автодорожный институт, заочно. Работал в НАМИ. Женился, развелся… Дочь… Ну, это не интересно. Вот. Когда началась перестройка, подал на визу в Израиль. На ПМЖ. В молодости мать угнали в Германию, была в Освенциме. Им удалось достать документы, Израиль дал визу. Прожили там три года… — Здесь — подробней, — попросил Марат. — Чем он там занимался? — Мать получала пенсию. А он… Вот список: мойщик окон — два месяца, продавец в овощной лавке — два месяца, рабочий на стройке — пять месяцев, владелец клуба бальных танцев — три месяца. Все остальное время, примерно два года, — служащий Минобороны. — В каких частях? Удалось узнать? — В отряде по борьбе с террористами. По-нашему, как я понимаю: в спецназе. — Ну, ваще! — вырвалось у Гарика. — Не западло! — поддержал Сергуня. — Кончайте вы, к чертовой матери, эту феню! Сколько раз говорил! На зоне поботаете! — раздраженно пообещал Марат и обернулся к Вадиму: — Почему же уехал? — Устал. — От чего? — Убивать. — Понятно… Чему же вас там учили? Ну, стрелять, драться, это само собой. А еще чему? — Много чему. — Маскироваться? — предположил Гарик. — И этому, — согласился Вадим. — Но главное — и это имеет отношение к нашему разговору — наблюдательности. Мгновенной. Увидеть. Оценить. Принять меры. Иначе — смерть. Не только твоя, но и других. Очень тяжелая была работа. — Спасибо за откровенность, — проговорил Марат. — У меня еще два вопроса. Как ты узнал, что Сергуня повезет груз на Ленинградский вокзал? — Я просто увидел, как он подъехал к Ленинградскому вокзалу. — Но ты же говорил, что не мог гнаться за ним на своем «запоре», — напомнил Марат. — Да еще и пробка была, — добавил Сергуня. — А что бы ты сделал на моем месте? — Ну… — Сергуня задумался. — Нанял бы ментовку с мигалкой. — И все равно не успел бы: пока бы бегал, пока искал… — Вадим усмехнулся. — Марат, неужели и вы не догадаетесь? Это же так просто! Подумайте. От Рижского до трех вокзалов на машине — минут двадцать пять. А в пробке — и того больше… Ну? — Метро, — сказал Марат. — Поздравляю. — Спасибо. И последний вопрос: как ты узнал шифр? Номер ячейки можно увидеть издали. А шифр? — А вы посмотрите внимательно на своего помощника. Как бы со стороны. Белые джинсы. Белая кожаная куртка. Роскошная блондинка рядом. Шикарная белая машина. Что мог такой человек заложить в шифр? Год Великой Октябрьской революции? Сомневаюсь, что он вообще его помнит. А есть то, что он помнит всегда. Я вижу, вы догадались, — остановил он Марата. — Потому что знаете шифр. — Вадим повернулся к телохранителю: — Как вас зовут? — Николай. — Как я понял, вы не знаете шифра. Попробуйте угадать. — Номер его «бээмвухи», — предположил Николай и вопросительно посмотрел на хозяина. — Верно, — кивнул Марат. — Вот видите, как все просто! — заметил Вадим. — Где груз? — спросил Марат. — В надежном месте. — Не бывает, дорогой, надежных мест, это я тебе говорю! — заулыбался Гарик. — И я это тебе сейчас докажу! — Я представляю, как ты работаешь, — ответил Вадим. — Но если завтра я не появлюсь, живой и здоровый, в трезвом уме и нормальной памяти в двух местах, завтра же кое-какие документы окажутся в МУРе. То же будет, если хоть что-нибудь случится с моей семьей. — Чего ты добиваешься? — спросил Марат. — А вы еще не поняли?.. Войти в долю. До тех пор груз будет у меня. А теперь пусть Сергуня отвезет меня домой. Мне давно уже пора мать спать укладывать. ГЛАВА ТРЕТЬЯ I Сообщение о загадочном убийстве профессора Осмоловского и его лаборантки, по нескольку раз на дню повторенное всеми каналами телевидения и радиостанциями, на следующее утро появилось в газетах, обросшее комментариями. Смысл многих из них, вряд ли осознаваемый самими авторами, был примерно такой: ну, банкиров убивают, депутатов Госдумы, промышленников берут в заложники за выкуп, мафиози устраивают кровавые разборки чуть ли не в центре Москвы — это ладно, привыкли. Но когда убийца стреляет в скромного ученого-бессребреника, да еще на рабочем месте, — это уже ни в какие ворота не лезет! Что происходит? Куда мы идем? Чем, наконец, занимаются наши разбухшие от дополнительных штатов правоохранительные органы, кроме того что устраивают всяческие реорганизации?! Скандал в Госдуме был, вероятно, последней каплей. Президент освободил от должности исполняющего обязанности генерального прокурора, которого Дума за год так и не утвердила, несмотря на настойчивые предложения Президента, выдвинул другую кандидатуру, и в тот же день, практически без споров, новый Генеральный прокурор Российской Федерации был утвержден в должности. Свою деятельность он начал с кадров. Профессионалов катастрофически не хватало. За год нервотрепки, сопровождавшей деятельность прежнего и. о. генпрокурора, кого-то ушли, кто-то сам ушел, часть старых опытных кадров переманили в фирмы, МВД и в Федеральную службу безопасности. Нередки стали случаи, когда следствие по особо важным делам вели даже студенты юридических вузов. С этим необходимо было кончать. И одним из первых, кому новый генеральный прокурор предложил место своего заместителя, был Константин Дмитриевич Меркулов. Он, собственно, и раньше был замом генерального по следствию. Но в конце прошлого года, резко отвергнув требование начальства, прежнего и. о., спустить на тормозах дело об одной из крупнейших финансовых афер и выпустить преступника на волю, вынужден был подать в отставку[Note1 - См. роман Ф. Незнанского «Контрольный выстрел».]. И вот он снова в своем необъятном кабинете с массивным письменным столом, внушительным сейфом и огромной картой не разделенного еще СССР, соседствующей на темноватых обоях с подробным планом Москвы. Все было привычным, знакомым, но в то же время как бы чужим — так, вероятно, чувствует себя человек, вернувшийся домой после долгой отлучки. Меркулов не успел даже освоиться как следует в своем старом новом кабинете, как открылась дверь и секретарша Валерия Петровна сообщила: — К вам корреспондент газеты «Новая Россия». Хочет поговорить с вами о деле профессора Осмоловского. — Только корреспондентов мне сейчас и не хватало! — буркнул Меркулов. — Пусть обратится в Мосгорпрокуратуру, они ведут следствие по этому делу. Но Валерия Петровна продолжала стоять в дверях, на лице ее была легкая и словно бы ироническая улыбка. — В чем дело? — спросил Меркулов. — Я подумала, что вы, может быть, все-таки захотите его увидеть. — Не захочу! — отрезал Меркулов. — По правде сказать, есть только один человек, которого я сейчас хотел бы видеть. — Может, это как раз он и есть? — спросила секретарша. — Его фамилия Турецкий. — Сашка?! — радостно ахнул Меркулов. — Конечно, зовите! Но обозреватель газеты «Новая Россия» Александр Борисович Турецкий, не дожидаясь особого приглашения, уже вошел в кабинет. Это был бывший старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре России, старый друг, ученик и многолетний сотрудник Меркулова, уволившийся из Генпрокуратуры одновременно с Меркуловым и по тем же причинам. И он действительно был тем самым единственным человеком, которого Меркулов хотел бы сейчас видеть. Они молча обнялись и некоторое время стояли рядом, оглядывая друг друга и охлопывая по плечам и спине. Наконец Турецкий протянул руку ладонью вверх и попросил: — Ключик, Константин Дмитриевич! От твоего сейфика. — Никаких дел сегодня! — возразил Меркулов. — Я еще в свое кресло-то даже не садился. — А никаких дел и не будет, — пообещал Турецкий. — Кроме одного — неотложного. Он извлек из меркуловского сейфа два пыльных стакана, протер их газетой, потом плотней прикрыл дверь кабинета и достал из кармана своей куртки фляжку «Смирновской»: — Это — неотложное дело? — Неотложное, — согласился Меркулов. — А теперь пойдем погуляем, — предложил Меркулов, когда они без закуски, по-студенчески, приговорили содержимое фляжки. — Пыльно на улице, лучше здесь посидим, — попытался возразить Турецкий. — Не так уж и пыльно. В скверике посидим. Весна. Часто ты смотришь на весну просто так — не из кабинета? Вот и посмотришь. Он сделал глазами знак: не спорь. Зачем-то взял со стола картонную папку с завязками и открыл дверь, выпуская Турецкого из кабинета. Когда они расположились на скамейке Страстного бульвара, Меркулов начал разговор не сразу. — Полезно все-таки иногда на некоторое время отойти от всех дел и взглянуть окрест таким вот широким, общим взглядом. Согласен? — Не знаю. Ни разу у меня такой возможности не было. Разве что в отпуске. — Неужели и сейчас не хватает времени? — удивился Меркулов. — Журналист — как волк, его ноги кормят. Особенно если занимаешься уголовной хроникой. — Ну и как ты себя чувствуешь в роли представителя «четвертой власти», то бишь прессы? — Да так же, как и ты, наверное, чувствовал себя в роли юного пенсионера. — А все-таки? — спросил Меркулов. — Как форвард, которого тренер по сволочизму отправил на скамью запасных. Не слишком приятное ощущение, — признался Турецкий. — А ты себя чувствовал — разве не так? — Примерно так же, — кивнул Меркулов. — И честно тебе скажу: сначала злоба душила. А сейчас говорю: спасибо. Было время о многом подумать. Как я понял, о деле профессора Осмоловского ты слышал? — Еще бы! — А теперь я буду говорить, а ты слушай и не перебивай. Вопросы задавать можешь. Итак, в 18.00 к профессору вошел какой-то посетитель и одновременно лаборантка ушла домой: она работает до шести. — Откуда это известно? Что лаборантка ушла в шесть? — Рассказала оперативникам ее подруга. Они встретились у выхода из НИИ. Значит, посетитель знал, что лаборантка его видела и может опознать. Вопрос первый: почему он не убил ее одновременно с профессором? — Каким образом? — спросил Турецкий. — Значит, сначала нужно было убить ее, а потом идти к профессору? Не получается. — Согласен, — кивнул Меркулов. — В 19.20 труп профессора обнаруживает уборщица и вызывает милицию. В 21.20 эта новость проходит по первому каналу телевидения. Вопрос второй: почему за это время убийца или убийцы не нашли лаборантку и не заставили ее замолчать? — Может, не знали, где она живет? — предположил Турецкий. — Узнать — не проблема. Ее просто не было дома, она была у той самой подруги… Ты хочешь о чем-то спросить? — Да. Не по теме. Почему это дело тебя так заинтересовало? — Потому что одновременно с приказом о моем назначении я получил указание генерального прокурора взять дело профессора Осмоловского под свой личный контроль. — Приказ о твоем назначении был подписан только вчера. Откуда ты знаешь подробности этого дела? Твоя секретарша Валерия Петровна сказала, что ты в своем кабинете и дня не сидел. — В кабинете я еще насижусь. — Меркулов усмехнулся. — А откуда узнал? Заехал в Мосгорпрокуратуру и поговорил со следователем, который ведет это дело. Молодой парень. Косенков его фамилия. По-моему, дельный. Ну, и с начальником второго отдела МУРа Володей Яковлевым тоже поговорил. Помнишь его? — Еще бы нет, сколько вместе работали! — Вот от них-то я все и знаю. А теперь слушай очень внимательно. Как только сообщение об убийстве Осмоловского прозвучало во «Времени», на «02» поступил звонок. Из квартиры подруги лаборантки. Надя, так звали лаборантку, сказала, что видела убийцу и сможет его узнать. Информацию передали по принадлежности, а ей сказали, что сейчас за нею приедут. Все это зафиксировано. Оперативники из МУРа приехали через сорок четыре минуты. Надя уже была убита. — Уверен, что убита? — спросил Турецкий. — Да. Минут за двадцать до появления оперативников в квартиру позвонили, по телефону, и сказали Наде, чтобы она выходила, да поскорей. Они расцеловались с подругой, и Надя вышла. — Почему подруга не пошла ее проводить? — Она была почти раздета, в халатике. Да и нужды очевидной не видела. — Кому в городском управлении передали информацию, поступившую по «02»? — Ответственному дежурному. И он сразу выслал бригаду. — Сразу! — съязвил Турецкий. — Ну, пока всех нашли… — Пока завелись, пока заправились. Знаю все эти дела. Я о другом. Кто мог сообщить преступникам адрес и телефон подруги лаборантки? — Вот это и есть главный вопрос, — сказал Меркулов. — Вот гнусь! — вырвалось у Турецкого. — Знал бы — своими руками задушил бы гада! — Гада? — с иронией переспросил Меркулов. — Ты уверен, что он один? Тут не одиночкой пахнет. Сколько заказных убийств раскрыто? Раз-два, и обчелся. Исчезают документы, погибают свидетели, пропадают вещдоки… И смотри, как все сделано! Всего за четверть часа! А нужно же и машину найти, и на нужный адрес приехать, и все подготовить. Тут — профессионалы, и какие! Но для нас в этом деле главное даже не это. — А что? — Утечка информации. Если во многих других делах мы могли об этом только догадываться, то здесь она — совершенно очевидна. Ну, что ты об этом скажешь? — Во-первых, соглашусь с тобой, что весна — прекрасное время года. Иначе нам сейчас пришлось бы разговаривать на морозе. Неужели твой кабинет на прослушке? — Абсолютной уверенности нет. Но и возможности этого исключать не могу. Если помнишь, даже в кабинете генерального прокурора нашли «жучок»[Note2 - См. роман Ф. Незнанского «Контрольный выстрел».]. А то, что происходит в кабинете зама генерального по следствию, кое для кого может представлять не меньший интерес. Если не больший — потому что касается вполне конкретных дел, — объяснил Меркулов и заключил: — В общем, дело профессора Осмоловского будешь вести ты. — Я?! — изумился Турецкий. — В качестве обозревателя «Новой России»?! — А кто тебе сказал, что ты обозреватель «Новой России»? — А кто же я? Меркулов молча протянул ему картонную папку. Турецкий развязал тесемки. В папке лежал приказ о назначении Турецкого А. Б. старшим следователем по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации. Приказ был подписан самим генеральным прокурором и помечен вчерашним числом. — Ну, Костя, ты даешь!.. — В голосе Турецкого прозвучала растерянность. — Хоть бы для приличия спросил меня, хочу ли я снова стать «важняком»! — Не хочешь? — спросил Меркулов. — Можешь отказаться. Сидеть на скамейке запасных — оно, конечно, спокойнее… — Ты же прекрасно знаешь, что не откажусь. — Поэтому я и не стал тебя спрашивать, — сказал Меркулов. — Кстати, в тот же вечер мне домой позвонил академик Козловский. Когда узнал из программы «Время» о смерти Осмоловского. — Тебе? — удивился Турецкий. — Откуда он тебя знает? — Когда-то давно он консультировал меня — по одному делу, связанному с радиоактивными изотопами. А потом случайно встретились в санатории. И можно даже сказать — подружились. Колоритнейшая фигура! Так вот, он рассказал, что в тот день какой-то мужчина звонил ему и спрашивал, не возьмется ли академик определить состав какого-то вещества, причем не разрушая ампулы. Козловский сказал ему, что есть только один человек, который может попытаться это сделать. И дал координаты Осмоловского. — Что за вещество? — спросил Турецкий. — Ничего не известно. Но с Козловским поговорить тебе стоит. Они не больно-то, как знаю, были дружны, но вдруг всплывет какая-нибудь деталь: голос, манера говорить и все такое. Ну, и в институте Осмоловского нужно все прошерстить. Главное — узнать, что это за анализ, из-за которого идут на такое убийство. Кабинет Осмоловского опечатан, так что работай спокойно. И никому никакой информации. Турецкий покачал головой: — Какое же это все-таки паскудство! Работать — и знать, что кто-то из своих тебя продает! — Паскудство — не знать, — поправил Меркулов. — Когда знаешь, можно хоть как-то подстраховаться. Кстати, кто бы ни проявил интереса к этому делу, хотя бы случайного, — на заметку. И сразу звонок мне. Дело Осмоловского дает нам шанс выйти на эту сволочь. Или на этих сволочей, — поправился Меркулов, — так что держи меня в курсе всех подробностей. Он грузно поднялся со скамейки. — Не молодеешь ты, Костя, — с грустью заметил Турецкий. — Да и ты, Александр Борисович, из мальчукового возраста выползаешь. — Обижаешь! — Да? А вон смотри, какая блондинка пошла, пятый номер бюста, а ты? Хоть бы глазом повел! Это и есть, Саша, зрелость. Дома как? — Все в ажуре. И чем дальше, тем лучше. — Рад за тебя. И это тоже знак зрелости. Но это грустный знак. Потому что чем дороже тебе человек, тем труднее его потерять. — С какой это стати я должен терять Ирину? — не понял Турецкий. — Боюсь, что не ты потеряешь Ирину, а скорее — она тебя. Оставим. Эти издержки входят в нашу профессию. Знаешь, какая мысль пришла мне в голову? Ты никогда не слышал, как в Африке ловят обезьян? Без всяких сетей. Берут кубышку с узким горлом, привязывают ее покрепче, а внутрь кладут кокосовый орех. Обезьяна спускается с дерева, сует руку в кубышку, хватает орех — и все. С орехом руку она вытащить не может, а разжать пальцы и оставить орех — сама суть психологии ей этого не позволяет. Нам бы вот такую кубышечку! — А что, построим, — предположил Турецкий. — Что мы, глупее африканских аборигенов? — Так-то оно так, но и наши обезьяны не глупее нас. — Чушь! — горячо возразил Турецкий. — У них главное — хватательный рефлекс. И уж коль он что-то схватил, не отпустит. — Что ж, дай Бог нашему теляти ихнего волка съесть, — заключил разговор Меркулов. II Обиходив мать, Вадим густо заправил борщ капустой, собрал в полиэтиленовые мешки скопившийся мусор и как был, в старом тренировочном костюме, побежал на помойку. На обратном пути, со скамейки чахлого скверика перед домом, его окликнул местный участковый инспектор, которого все в округе называли Петровичем. Ему было за сорок, звание он имел «старший лейтенант», а почему так плохо шла служба, разные на этот счет ходили толки. Кто говорил, что особой служебной прыти не выказывает и потому с начальством не ладит. Кто вспоминал, как он посадил за мелкое хулиганство сына тогдашнего директора птицефабрики — фигуры здесь столь же значительной, как канувшие в небытие секретари райкомов. И хотя с тех пор начальство сменилось дважды, неприязнь к строптивому участковому передавалась, вероятно, по наследству. Когда же, случалось, за пивком мужики сами задавали Петровичу этот вопрос, он отвечал старым анекдотом про еврея, который трижды строил дом, и трижды его разрушала гроза. А когда, отчаявшись, он вопросил Всемогущего: «За что, Господи?!» — то услышал в ответ: «Ну, не нрависся ты мне, не нрависся, и ничего не могу с собой поделать». Между тем дела на его участке были, сравнительно с другими участками, в порядке, молодежь особо не озоровала, торговцы блюли чистоту, жалобы рассматривались не слишком торопливо, но основательно. В общем, Петровича в округе уважали, и многие огорчились бы его переводу. Но никакой перевод ему не светил, да и не согласился бы он сам: здесь квартира, клочок земли, курятник-дачка, жена хорошо пристроена — заведующая детским садом, дети растут. Все хорошо. А те, кто вместе с ним кончал милицейскую школу и рвался к карьере, кто с третьим инфарктом ходит, а генералов среди них что-то не видно. Петрович, как всегда, курил «Приму», вправляя ее в мундштук. Вид у него был обычно благодушный, но сейчас, как показалось Вадиму, тень какой-то озабоченности лежала на его густо загорелом лице с белой полоской на лбу, под козырьком форменной фуражки. — Присядь, — поздоровавшись за руку, кивнул он Вадиму. — Есть минута? — Для вас — всегда. — Держи. — Петрович подвинул к Вадиму узелок, в котором Вадим сразу узнал свою одежду — ту, что бросил в санатории. — Твое? — Мое. — Хочу сказать спасибо тебе за дочку, — продолжал Петрович, выковыривая из мундштука окурок. Вадим улыбнулся, вспомнив вчерашние танцы: — Прекрасные данные у Наташи. Ей бы партнера повыше, чем я, да хорошего балетмейстера — международные призы брала бы. — Я не про то. Спасибо — за то, что ты ее, может быть, спас. От этих подонков всего ждать можно. Какие-то не наши, чего их сюда принесло? — Да они, может, не за ней гнались, — предположил Вадим. — За тобой, что ли? — усмехнулся Петрович. — Просто ты им перекрыл дорогу. Ты хоть слышал, что там было-то? — Да уж слышал, весь дом толкует. Три трупа, говорят. — Туда им и дорога, пусть бы хоть все друг друга перестреляли. А что Леха утонул по пьянке — слышал? — Да. — Вот его жалко. Алкаш был, но безобидный… Меня, Вадик, во всей этой истории только одно смущает… Как ты, говоришь, убежал от этих троих? — Мимо санатория, там такой овражек. Знаете? — Овражек-то знаю. И санаторий, будь он неладен, знаю. А вот как твой узелок оказался внутри санатория — вот этого я не знаю. — Хотите знать? Петрович внимательно посмотрел на Вадима и покачал головой. — Нет. Я его сегодня утром нашел, решил пройтись по санаторию, просто так. А если бы вчерашняя бригада его нашла, они бы очень даже заинтересовались. Где ты был вчера вечером? — К клиенту ездил в Москву. Машина у него забарахлила. — А мать одну оставил? — Ну, справляется. Деньги-то нужно зарабатывать. — А вернулся когда? — Часов в двенадцать. Клиент меня сам привез… Из-за угла дома выкатила белоснежная «бээмвуха» Сергуни и лихо притормозила у подъезда. — Не это ли твой клиент? — хмуро спросил Петрович. — Он. Сергуня уже шел к ним, весело улыбаясь и приветственно махая рукой. — Привет честной компании! Петрович, мое особое почтение. — Я тебе не Петрович, а товарищ старший лейтенант. — Виноват, товарищ старший лейтенант, исправлюсь. Вадим, я за тобой. Вадим кивнул: — Подтверди Петровичу, что ты вчера меня домой привез. — Хоть под присягой. — Третий цилиндр больше не сбоит? — Третий? Что ты! Вообще — как часы. Золотые у парня руки! Петрович, я оторву вас от разговора только на одну минуту. Можно? — Сергуня отвел Вадима в сторону. — Давай быстро свой паспорт и две фотографии. Есть? — Есть. — Очень хорошо. Сегодня вы с Маратом летите в Ригу. — Зачем? — Узнаешь. Паспорт нужен для визы — заграница, тоже мне! Часа через два вернусь, будь готов. Вернетесь ночью или завтра утром. — А мать я на кого оставлю? — Проблема! — Сергуня сунул ему пачку денег. — Найди какую-нибудь соседку, пусть с ней побудет. Чао! — взяв у Вадима паспорт и снимки, махнул рукой Сергуня и укатил. — Что это у вас с ним за дела? — поинтересовался Петрович, когда Вадим вернулся. — В Ригу с его шефом лететь. — В Ригу? Зачем? — Точно не знаю. Какие-то у них дела с израильской фирмой. Те по-русски не говорят, а эти — на иврите. Придется, видно, переводить. — А кто у него шеф? — Не знаю. Все его называют — Марат. — Маленький, лысый, с красной мордой? И руки рыжие, ну — в рыжих волосах? — Похоже. Петрович выбросил наполовину выкуренную сигарету и тут же начал заталкивать в мундштук новую. — Похоже, парень, ты крепко влип. Все, что с Маратом, то хорошим делом не бывает. Он весь район держит. И не только наш. Если бы его по-настоящему судить, ему три вышки не хватило бы. — Почему же не судите? — Доказательств нет. Или свидетелей. Или потерпевшие отказываются. У него пол-Москвы схвачено, с самых верхов. Ой, Вадим, неспокойно мне что-то за тебя. — Но пока же все законно. Если что узнаю, приду к вам. — Нет, — решительно возразил Петрович. — Ну, в райотдел. — Ни в коем случае. Даже в МУР не суйся. Понял? Даже в МУР! Ты верь мне, я знаю, что говорю. — А что же тогда делать? — Есть один человек. Я верю, что ты хороший парень, Вадим, на моих глазах рос, вижу, как к матери относишься. Я тебе сейчас большую тайну доверяю. Лет двадцать назад был я на стажировке в МУРе. На дежурстве познакомился с одним следователем прокуратуры. И так получилось, что спас ему жизнь. Ну, не по опыту, а просто случайно подставился. Пуля-то ему предназначалась, а досталась мне. С тех пор мы дружны. Ну, как дружны? Открытку с Новым годом — да и все. Он приглашал, но мне-то зачем? Он уже большой начальник, начнет помогать, тянуть. И всего-то, что оказался около него поблизости. А в прошлом году сняли его. За что — не знаю. А был он уже заместителем генерального прокурора. Вот тогда я взял бутылку и поехал к нему. В гости. Душевно поговорили. А на днях открываю газету: снова его замом Генерального прокурора России поставили. Понял? Вернули. И то! Таких работников поискать. Не то что наша шваль — им только деньги давай! Так вот, он мне еще тогда сказал: если наткнешься на что-то серьезное — только к нему. А он уж переадресует куда нужно, к его людям. А теперь, когда он сам командует… Запомни его имя. Записывать не надо. Меркулов Константин Дмитриевич. Заместитель Генерального прокурора России. Повтори. — Меркулов Константин Дмитриевич, — послушно повторил Вадим. — Еще раз повтори. Вадим повторил. — Скажешь, от меня. Напомнишь, кто я. Примет. — Спасибо, Петрович, — искренне поблагодарил Вадим. — Надеюсь, мне не придется воспользоваться вашей протекцией. А сам подумал: как бы мне не пришлось воспользоваться ею гораздо раньше, чем хотелось бы. III Через два часа Сергуня посигналил под окнами Вадима, а еще через полчаса возле Щелковского автовокзала пересадил Вадима в машину Марата. Марат мельком глянул на Вадима и за голову схватился. — Ты кого мне привез, твою мать?! — набросился он на Сергуню, даже опешившего от такого начальственного гнева. — Ты посмотри — это же босяк из Салтыковки! Посмотри-посмотри! — повернулся Марат к Николаю. — Можно такого везти в Ригу? В Ригу! На переговоры с серьезными людьми! — Везти-то можно, — меланхолически отозвался Николай. — Но толку от этого будет нуль. — Сколько до самолета? — Час сорок, — услужливо подсказал Сергуня. — Документы, визы — все тип-топ. — Быстро к универмагу, любому! — приказал Марат. Через двадцать минут к машине Марата в сопровождении Сергуни подошел стройный молодой человек, в котором узнать Вадима можно было только с трудом. Белый костюм с атласными, отогнутыми по моде рукавами пиджака, черная рубашка-апаш, белые туфли «саламандра», средних размеров кейс, зонтик. В кейсе лежала старая одежда Вадима, с которой он категорически отказался расстаться. Марат остался удовлетворенным. — Как? — спросил он у телохранителя. — Часы, — подсказал тот. — Точно — часы! — У меня же есть, — возразил Вадим. — Повесь их у себя в сортире! Время только теряем! Пришлось Сергуне бежать и за часами. Это был, конечно, не маратовский «Роллекс», но Вадиму понравились. — Вперед! — кивнул Марат, и «семерка» с обычно спокойным Николаем резко взяла с места. — Послушайте, Марат! — обратился к нему Вадим, когда машина вышла на кольцевую автодорогу и устремилась к Ленинградскому шоссе, нарушая все скоростные ограничения. — Меня вы нарядили как куклу. А сами? Кроссовки — даже не «Адидас». Ковбойка. Курточка. В таком виде вам можно вести переговоры? С серьезными людьми? — Мне — можно. — Тогда объясните, что это за переговоры и какая у меня роль. — Приедем — узнаешь. — Другой бы на моем месте обиделся. — Вадим зевнул. — А я уж лучше подремлю, а то всю ночь не сомкнул глаз. — Чем же ты занимался всю ночь? — заинтересовался Марат. Вадим усмехнулся: — Поймали на слове. Совковая жизнь — она все-таки расслабляет. В Израиле я себе такого никогда не позволил бы. — И все-таки? — Готовил документы. От руки. В двух экземплярах. А потом развозил… в общем, куда нужно. — А почему в двух экземплярах? — Ну, на всякий случай. Если один вдруг исчезнет… Вадим снова зевнул и поерзал, удобнее устраиваясь на сиденье. — Спит? — через некоторое время спросил Николай. — Может, и спит, — ответил Марат. Ему это было неважно. Ему нужно было время, чтобы основательно все обдумать. Его резкий ответ Вадиму, когда тот спросил о переговорах, был вызван не раздраженностью Марата, который ни в чем не любил спешки, а тем простым обстоятельством, что Марат не готов был к ответу. Не было у него ответа на этот вопрос. И на многие другие. И предстояло быстро их отыскать. Первый толчок мысли дал сам Вадим. Компрометирующие документы. Какие у него могут быть документы? На Сергуню. Убийство Лехи-мочалки. Допустим, хоть это еще нужно доказать. Трое в развалинах санатория. Могли что-то рассказать. И может быть — многое. Когда тебе в лоб целят из «беретты», трудно молчать. Но что они могли рассказать? Ничего, прямо выводящего на Марата. В лучшем случае — на Гарика, они работали на него, а все службы у Марата не были между собой связаны. По мере возможности. Меньше знаешь — лучше спишь. Значит, тоже неважно. Что еще? С делом Осмоловского Вадим никак не связан. Все? И тут у Марата, вздохнувшего было с облегчением, даже зубы заныли. Груз! Вот — главный и самый страшный компромат. А то, что груз у Вадима, сомнений не вызывало. Всю первую половину дня трое ребят Гарика на двух машинах неотрывно пасли Вадима в его мотаниях по Москве, но ничего конкретного не выяснили. Папки с документами он развез ночью, это ясно. А днем просто демонстрировал, что с ним все в порядке. И может быть, обсуждал с сообщниками, если они у него были, план действий в связи с неожиданной поездкой в Ригу. Сообщники? Вряд ли. Просто друзья (а близких друзей у него не было — факт установленный) или знакомые, которые не посвящены в курс дела. Была маленькая надежда, что он заедет проверить, на месте ли груз, но не было ничего похожего и на это. Итак, груз. Кардинальных вариантов было три. Первый — выжать из Вадима всю информацию. Всю. Вплоть до адресов, где хранится компромат. Гарик это умел. И не раз блестяще доказывал. На него работали не только костоломы, но и опытный врач-нарколог. Но, отвергнув этот вариант на первых порах, Марат все больше убеждался, что сделал правильно. Было что-то в этом непростом простачке Вадиме такое, что вызывало сомнения Марата в успехе акции. Что? Совершенно непонятно. Но — было. А значит, были и сомнения, что все получится. А если не получится хоть самая малая малость, один процент из ста, — крах: Вадима, считай, нет, груза нет, документы начинают свой путь. Второй вариант — уверить Вадима, что он взят в долю. Как? Очень просто: провести переговоры с Гунаром (или лучше, ой как лучше бы!) с самим заказчиком, отдать Вадиму его долю — придется из своих, из фондов, получить груз, а дальше уже все просто. Получить деньги с заказчика, что всегда происходило одновременно с обменом на груз, забрать у Вадима бабки, а его отдать рижским гастролерам или разобраться самим. Реально. Маленький вопрос: документы. Но это, в конце концов, не так важно: ну, потопчет Сергуня зону, ему полезно. Был и еще один вариант, запасной. Самый дорогой, но и самый надежный. Быстро организовать поставку новой партии груза, провести операцию с заказчиком, предварительно или в процессе нейтрализовав Гунара. А потом уже взять Вадима под такой плотный колпак, что он рано или поздно не сможет не проколоться. А тогда и утраченный груз вернется. Вполне реально. Марат несколько расслабился, но радоваться не спешил. Знал по опыту: планы планами, а жизнь жизнью. Машина вкатилась на виадук аэропорта и зарулила на платную стоянку у зала вылета. — Приехали, — сказал Николай. Он запер машину, выписал какую-то квитанцию и, подхватив узкий серый кейс Марата, прошел вместе с ними в зал аэропорта. — Он тоже летит с нами? — спросил Вадим. — Ты имеешь что-нибудь против? — поинтересовался Марат. — Нет, но… Извините, Николай, что я вмешиваюсь в ваши дела, но, по-моему, у вашего шефа сейчас вырежут портмоне. Николай среагировал мгновенно. Уже через секунду бритва, зажатая в руке молодого белобрысого хиппаря, звякнула о кафель пола, а затем и сам он свалился как куль. Пассажиры заохали: что с ним? — Небольшой обморок, — объяснил Николай и оттащил парня к окну. — Сейчас вызовем «скорую помощь», и все пройдет. Но он и не собирался никого вызывать. Вслед за Маратом и поспешавшим за ним Вадимом он прошел таможню и пограничный контроль и уже через десять минут сидел между Маратом и Вадимом в «ТУ-154», вылетавшем в Ригу. — Как ты его засек? — поинтересовался Николай у Вадима. — У меня мелькнуло подозрение, но не врубился. — Следил, поэтому и засек. — За кем следил? — не понял Марат. — За публикой. До чего же вы невнимательны! Смотрите: входят два фраера — Марат и я. Вас, Николай, в расчет не брали, шоферюга и шоферюга, клиента ловит. Я — «шестерка», это ясно. Марат — босс, тоже ясно. — Почему? — спросил Марат. — «Роллекс», — ответил Вадим. — Еще вопросы? — Учись, Николай! — заметил Марат. — Да уж учусь, — без обиды ответил телохранитель. На таможне в рижском аэропорту Румбуле таможенники были не столь снисходительны, как в Москве. Они перерыли весь кейс Марата, набитый какой-то радиоаппаратурой, и принялись за «дипломат» Вадима. Один из них, обшарив его, брезгливо поднял куртку Вадима и показал другому. — Секонд-хэнд? — Реквизит, — возразил Вадим и отобрал у таможенника куртку. — О, артист! — заулыбался тот. — Найн, шаушпиллер, — возразил Вадим. — Так, так, шаушпиллер, — закивал таможенник. — Счастливого пути! — Гуд-лайк! — небрежно бросил в ответ Вадим. — В Европу играют! — пробурчал он, когда они стояли на площади под навесом, за которым была пелена дождя. — Какая разница — артист или этот — шпиллер? — спросил Николай. — Артист, по-немецки, — артист цирка, циркач. А шаушпиллер — драматический актер, артист театра, — объяснил Вадим. — Ты и немецкий знаешь? — Да нет, просто идиш и немецкий очень похожи. — Хотел бы я знать, Вадим, что ты знаешь и чего не знаешь. Но только точно, — усмехнувшись, проговорил Марат. — Да я и сам этого не знаю, — признался Вадим. — В этом-то уж можете быть вполне уверены!.. В аэропорту Марата уже ждала машина — темно-синий «СААБ» с затемненными стеклами и латвийскими номерами. Она подкатила к бордюру, шофер вышел, молча как бы козырнул Марату, отдал ключи и документы Николаю и растворился в снующей по площади толпе. Видимо, схема встречи была отработана до мелочей и не требовала уточнений. Николай включил зажигание и завел машину. Лампочка топлива на приборной доске предупреждающе замигала. — Вот жлобье! — выругался Николай. — Заправить не могли, экономят, суки! А сами миллионы гребут! От заправки дорога шла на Ригу, но через несколько километров Николай круто повернул к взморью. Минут через сорок машина остановилась на краю дачного поселка, застроенного капитальными, с такой добротностью и любовью ухоженными коттеджами, что все они были чем-то похожи друг на друга, как пожилые, много лет в мире и дружбе прожившие супруги. Перед тем как выйти из машины, Марат достал из кармана что-то вроде галстучной заколки, воткнул ее в лацкан куртки с обратной стороны и кивнул Николаю: — Проверь. Николай щелкнул каким-то тумблером. Марат сказал негромко: «Раз-два-три. Проверка». — Все писать? — спросил Николай. — Все. Потом сделаем выборку. А главное — следи за ситуацией. Он может быть не один. — Понял. — А мне что делать? — спросил Вадим. — Пока ничего. Сиди и слушай. По сторонам можешь посматривать, это у тебя хорошо получается. — Знак тревоги? — спросил Николай. — Поймешь по ситуации. Думаю, обойдется без этого. На улице уже сгущались сумерки, лишь в редких окнах горел свет. Судя по тому, что осветились два больших окна, Гунар провел Марата в гостиную. — Располагайтесь. Выпьете что-нибудь? — прозвучал в динамиках голос хозяина дома. — Спасибо, на работе не пью, — отказался Марат. Слышимость была настолько хорошей, что Николай почти до предела убрал звук. — Ваш неожиданный визит говорит о том, что у вас есть новая информация по интересующему нас делу, — как всегда, немного не по-русски выговаривая слова, продолжал Гунар. — Слушаю вас. — Мы нашли груз. — Поздравляю. Это большая удачливость. — Но мы не можем его забрать. — Почему? — Он засвечен. — Что это значит — засвечен? — Он под контролем того человека, о котором я вам говорил. — А! Такого простого обыкновенного человека! — почему-то обрадовался Гунар. — Который как одуванчик. — Этот одуванчик — агент Моссада. — Как?! — поразился Гунар. — Моссада?! Марат, вы блефуете. Я не верю, что груз у вас. И вы поэтому рассказываете мне такие страшные сказки. Как это по-русски говорят? На ночь поглядевши! — Вот — его досье. На того самого одуванчика. Читайте. Не спешите. Обратите внимание на это место!.. Пауза. Шелест страниц. Еще пауза. Еще шелест… Длинное латышское ругательство. — Теперь верите? — спросил Марат. — Откуда досье? Оно есть достоверное? — Шифр в углу. Видите? Компьютер у вас есть. Запросите, откуда оно получено… Снова длинная пауза, перемежаемая шелестом наборной клавиатуры компьютера. Стрекот принтера. Звук выдираемого из принтера листа. Пауза. — Майн готт! Это — правда? Скажите, что вы пошутили! — Не пошутил я, дорогой Гунар. Мы оба в говне. Весь вопрос только в том, кто глубже. — Каким образом вы втянули в наше дело человека из Моссада? — Нам его подсунули. И информация шла из Риги. — От нас?! Но зачем?! — Я не сказал — от вас. Я сказал — из Риги. Не понимаете? — Марат объяснил: — У вас протечка. — Протечка информации? У нас? Это исключительно исключено! — Исключено? — повысил голос Марат и, судя по звуку, хлопнул папкой по столу. — А это откуда? — Агент Моссада — на нашей горячей линии, — помолчав, проговорил Гунар. — Это есть катастрофа. Извините, я должен выпить… — Пока не катастрофа, — слегка успокоил его Марат. — Мы засекли его на очень ранней стадии. Он пока — один, на связь со своими не вышел. — Значит, нужно немедленно его убрать и забрать груз. — А если все-таки вышел? Хотите рискнуть? Я даю вам адрес, шифр и даже денег не возьму, если вы сумеете забрать груз и ликвидировать одуванчика. Согласны? — Нет. Согласны нет. Дело слишком серьезное. Вы даже не представляете, насколько серьезное. — Представляем, — заверил его Марат. — Груз, конечно, надо забрать и Моссад нейтрализовать. Это мы берем на себя. Для вас главное другое — вы засветились. Нужно менять всю схему. Вы выходите из игры. Или отходите на задний план. — Кто же будет координировать движение груза? — За ответом на этот вопрос я и приехал. Короче, если вы хотите иметь с нами дело и дальше, вам придется пойти на наши условия. — А если мы сменим партнера? — Поздно. Мы перекрыли все выходы лития из Сибири. Наши люди не дадут вам взять ни унции материала. Ни за какие деньги. — Значит, вы знаете, что это — литий? — И для чего он нужен, тоже знаем. И что ваш главный заказчик не может продолжать работу над атомной бомбой без этих ампул — и это знаем. И даже заказчика знаем. Как видите, мы тоже хорошо поработали. А теперь — к делу. Как поступает материал в Триполи? — По дипломатической почте. — В Латвии нет ливийского посольства. — Ливию представляет Тунис. Там — наш человек. А из Туниса груз уходит в Ливию. Иногда через Мальту. — Кто этим занят в тунисском посольстве? — Я не могу вам его назвать. — Тогда я назову, а вы скажете, да или нет. Гунар, игра очень серьезная. Мы заказали большую партию товара для вас. Очень большую. И нам не нужны двуликие посредники. Итак, в тунисском посольстве: Саид аль-Аббас? Правильно? Вадим знаком спросил Николая: то, что мы говорим здесь, в доме слышно? — Нет. А что? — За углом дома кто-то стоит. В кустах. И за другим тоже. Николай всмотрелся и покачал головой. — Слушай, либо ты какой-то особенный, недоделанный или переделанный, либо наши лопухи действительно ничего не стоят. Верно. Стоят. Двое наших. Они со вчерашнего дня его пасут… Тихо!.. — Итак, Гунар, я не услышал ответа. Аль-Аббас? — Возможно. — Это не ответ. — Я не могу утверждать точно. За товаром приезжает аль-Аббас и еще один наш человек… — Переводчик фирмы «Каххар» Илья Кириллов. Так? — Вы и это знаете?.. Так вот, они берут товар, платят за него и увозят. А кто лично возит его в Тунис, этого я твердо не знаю. Думаю, сам аль-Аббас. Он часто туда летает, у него дипломатический паспорт. И потом… — Что? — Зачем ему с кем-то делиться? — Как вы связываетесь с Аббасом? — Личный контакт. Он приезжает на работу в десять. У ворот должен стоять либо я, либо Кириллов с газетой «Рига-баллс» в левой руке. — Есть у Кириллова с ним другой вид связи? — Думаю, есть. Не знаю какой. Но когда Аббас нужен срочно, Кириллов его находит. — Какая у вас связь с Кирилловым? — Обычный телефон. Серьезные разговоры, конечно, лично. — Звоните. Мы должны встретиться с Кирилловым и Аббасом через полтора часа у главного входа Домского собора. Только говорите по-русски. И никаких намеков. Через минуту встреча была назначена. — Вы на машине? — спросил Гунар. — Или мне взять свою? — Вы остаетесь дома. И с вами будут два наших господина. Серьезные молодые люди. И если вы соврали нам насчет Кириллова или аль-Аббаса, я не завидую вам, Гунар. — Я был честен, как перед престолом Богоматери! — поклялся Гунар. — Тогда вам нечего бояться. Кстати, кто занимается боевиками? Ну, вроде тех, кого вы собираетесь к нам прислать? Вы? — Нет. Я только координатор. — Кириллов? — Нет. Не тот человек. Думаю, сам Аббас. Или кто-то из его людей. Этого он никому не доверяет. — Кто у него в основном — арабы? — Только внутренняя охрана. Разный народ. Русские, латыши, есть даже вьетнамец. — Кавказцы? — Нет, здесь им трудно работать. Скрипнуло кресло. Видимо, Марат встал. — Досье, — попросил он. — Спасибо. До встречи. Не провожайте меня. К телефону не подходить — только мои люди. Без глупостей, Гунар, и все будет, как у нас говорят, тип-топ. Николай выключил диктофон. В калитке появился Марат. И тотчас в дом проскользнули две темные фигуры, дежурившие по углам. Вадим выскочил из машины навстречу Марату: — Нужно немедленно обесточить дом. Короткое замыкание, что угодно! У него же в компьютере осталась вся информация! И разговор он наверняка тоже записывал! — Черт! — вырвалось у Марата. С проворством, неожиданным для его грузноватого тела, Николай извлек из багажника буксировочный металлический трос и снизу набросил его на токоподводящие провода. Первый бросок не достиг цели, второй оказался удачным. Ослепительный синий свет, резкий треск короткого замыкания. В половине поселка свет погас. — Теперь нормально, — констатировал Николай, выдирая зубами из ладони тонкие стальные ошметки проводов. — Поехали! — Ну, Вадим, быстро же ты соображаешь, — проговорил Марат, когда машина свернула к Риге. — Я уж подумываю: не взять ли мне тебя на работу? Вадим усмехнулся: — Денег у вас платить мне не хватит. — А что, я серьезно, — повторил Марат. — Я тоже, — сказал Вадим. IV Всю дорогу до Риги Марат молчал. В общем, он был доволен. Первая часть плана реализовалась даже успешнее, чем он ожидал. Во-первых, он убедился, что Гунар — пешка, посредник, с которым можно уже не считаться. Что Кириллов, вычисленный его ребятами, — фигура реальная, хотя тоже малозначительная. Серьезно — это Аббас. Очень серьезно. Он — не посредник. За ним — государство. Богатейшее и непримиримое в своей ненависти к Израилю. И вряд ли Аббас сам возит литий только потому, что не хочет делиться с другими. Это логика мелкого жулика Гунара, который случайно оказался в большом бизнесе. Аббасу, возможно, вообще не платят, это входит в его обязанности. Платит он — из неисчерпаемой ливийской казны. Да, скорее всего, так. Что из этого следует? Марат почувствовал себя неуютно. Он был не из слабонервных людей. Еще лет двадцать назад, когда таких, как он, называли цеховиками и преследовали, как бешеных собак, он умудрялся выпутываться из самых безнадежных, казалось бы, ситуаций, потому что быстро усвоил три правила. Успех дела решают не деньги. Успех дела решают не люди. Успех дела решает не информация. А только все эти три компонента вместе. И еще: в бизнесе нет симпатий и антипатий. Он много раньше других понял, что власть выпадает из рук одряхлевшей власти и нужно создавать свою власть — силой, деньгами, связями, страхом, чем угодно, здесь годны все средства. И как только на развалинах советской империи забрезжил дух предпринимательской свободы, в руках Марата уже была сосредоточена такая сила, которой не обладало и молодое правительство розовощекого Гайдара. С партнерами он был честен и жесток, конкурентов попросту уничтожал. И не было в Москве и Подмосковье хоть мало-мальски прибыльного дела, которое могло бы существовать без благословения Марата: от игорного бизнеса до полиграфии и от оптовой овощной торговли до подпольного изготовления водки. Жил он при этом холостяком в простой трехкомнатной квартире, рядом с которой прикупил, правда, двухкомнатную квартиру для бессменного водителя и телохранителя Николая, в быту был скромен, как обыкновенный государственный служащий, дач на Канарах не покупал, да и летом ездил не в Италию, а в Сочи, где снимал дом у знакомого грузина. И если бы его спросили, зачем ему столько денег, он вряд ли сумел бы ответить. Дело было не в деньгах. Деньги были для него тем же, чем слово для поэта или ноты для композитора. Только в сфере сложнейших, запутанных и порой очень опасных дел он ощущал себя в своей стихии. В бизнесе он был бесстрашен, как рысь, и целеустремлен, как носорог. Он всегда остро чувствовал опасность и никогда этим чувством не пренебрегал. Но сейчас, щурясь на огни пригородов Риги, ощутил нечто такое, чего в себе никогда не знал. Страх — вот что это было такое, и Марат прекрасно отдавал себе в этом отчет. И боялся он не аль-Аббаса, не его головорезов-боевиков. Он боялся встать на пути государства как такового — не нашего, полусгнившего, а такого, как Ливия, Пакистан или Иран, — беззаконного, чуждого всему, чем жил Марат, безжалостного, как палач. Мелькнула подленькая мысль: а не пойти ли по третьему варианту? Организовать дополнительную поставку лития, наладить новые контакты с Аббасом и спокойно стричь бабки. А Вадима придется просто убрать. Если Аббас получит груз, хоть и с задержкой, он вряд ли станет настаивать на первоначальном плане показательного уничтожения Вадима. Вот, кстати, откуда этот план-то, сообразил вдруг Марат. Вот она — эта жуть, бессмысленная исламская жестокость, жестокость не человека, но государства. Его размышления прервал голос Вадима. — Извините, Марат, что вторгаюсь в ход ваших мыслей. Но как честный человек считаю долгом сообщить вам одну деталь. Как я понял, ни вы, ни ваши ребята в компьютерах почти ничего не понимаете. Ну, есть у вас, конечно, классные специалисты, но я о другом. Вот вы забыли сейчас вынуть дискетку из компьютера Гунара. И если бы Николай своим героическим броском не обесточил сеть, информация на дискетке сохранилась бы. А ведь был недавно подобный случай, я чисто случайно его вспомнил. Когда Алик и Сергуня убивали профессора Осмоловского, они ведь тоже дискетку не вынули. Уничтожили распечатку и ушли… — Что ты несешь? — грубо вмешался Николай. — С чего ты взял, что Осмоловского замочили Алик с Сергуней? — А я был там, своими глазами видел, — беспечно, как о пустяке, отозвался Вадим. — Так вот, на дискетке — весь анализ Осмоловского. Литий, высшей марки. Его делают у нас только на одном заводе. В Иркутске. Как вы думаете, если дискетка попадет к ментам, смогут они проследить путь груза от Сибири до Ливии? — Николай, — попросил Марат. — Пристрели этого гаденыша. Прямо сейчас. — С удовольствием, — засмеялся Николай и сунул руку под мышку. — Ладно, я пошутил. Дальше давай, — отменил свой приказ Марат. — Продолжай, я слушаю. — Я думаю, смогут. Потрясут на заводе, выйдут на бортмеханика, тот сдаст Сергуню или кого там вы еще, кроме меня, нанимали… — Но дискетки-то нет. — Ее в компьютере нет. Я ее достал. И она — в тех самых документах, о которых мы уже толковали. И есть еще одна пикантная деталь. Визитную карточку, ну — будто он из таможни — Алик забрать забыл. — Карточка-то липовая. — А зато какая глянцевая! И пальчики на ней — без лупы видны. И она тоже там, в этих самых документах. — Вадим помолчал и меланхолически закончил: — Я понимаю, что несколько нарушил ваши планы относительно моего будущего. Но не сделать этого не мог. Меня бы просто замучила совесть. — Вот сволочь! — выругался Марат. — Сволочь ты, Вадим, вот что я тебе скажу, слышал? — В ваших устах это звучит как комплимент. — Заткнись! Еще пикнешь — в самом деле прикончу! — Молчу… «Вот сволочь! — повторил про себя Марат. — Но интуиция — дай Боже!..» Нужно было менять план. И третий вариант не проходил. Можно было, конечно, все сделать, как Марат и предположил, заключить сделку с Аббасом, наладить новую систему связи, а Вадима взять под колпак и ждать, когда он проколется. Пренебречь документами было нельзя. Даже если Вадим слегка и блефовал (как он мог присутствовать при убийстве Осмоловского?), все равно его документы несли нешуточную угрозу для него, для Марата. Конечно, и Сергуня, и Алик без колебаний сдадут Марата. А поскольку дело такое: Ливия, бомба, стратегическое сырье, — и свои в верхах не прикроют. Ни за какие деньги. Задницы свои поберегут. Но сколько можно держать Вадима под колпаком? Месяц? Полгода? Год? Малый он ох какой осторожный. И знает, чем может грозить любая оплошка. А если с ним что-нибудь случится само по себе? Под «МАЗ» какой-нибудь на своем «запоре» влезет. Или еще что? Зависимость от судьбы Вадима — вот что не нравилось Марату в этом варианте. Он вообще привык диктовать, а не подчиняться. А зависимость в такой вот, явственно унизительной, основанной на страхе за свою судьбу форме — нет, это было не для него. Не для него это было. И точка. В размышлениях Марата была и еще одна тема. Не тема даже, а так — отголоски, запах. Как ни странно, но слова Вадима, разрушившие построения Марата, не настолько уж выбили его из колеи, как он себя накручивал в своем раздражении. Еще до этого в глубине души его словно бы шевелился какой-то маленький зловредный гаденыш. Мерзкая субстанция, Марат хорошо это знал. Он объявлял о себе в минуты сомнений, и решения, которые Марат под воздействием этого гаденыша принимал, сначала пугали его самого, потом ввергали в шок партнеров, но в конечном итоге оказывались самыми удачными предприятиями Марата. Вот и теперь он словно подзуживал: «Ну что, обосрался? Наложил в штаны? Трясти торговлю и мочить банкиров — куда как просто. А тут — в кусты? Государство, видишь ли! Ислам!..» Зудело. И зуд этот становился все отчетливее. Марат даже заворочался в кресле. Николай вопросительно взглянул на него. — Все в порядке, рули, — успокоил его Марат. Но не все было в порядке. Верней даже, ничего в порядке не было. Впервые в жизни он ехал на деловое свидание такой важности и не имел в голове точного плана действий. Вообще никакого плана. «Все, — сказал себе Марат. — Хватит сушить мозги». Что есть, то есть. А что будет — там видно будет. По опыту он знал, что главное сейчас — расслабиться и о делах не думать. Бесполезно, нет новой информации. И он еще глубже умял свое тело в кресло и даже слегка вздремнул, пока машина петляла по узким улочкам Старой Риги. Николай остановил машину на влажной брусчатке у главного притвора Домского собора, уходящего в серое небо своим недостижимым шпилем. Почти тотчас позади мелькнули огни, и на тормозах мягко осел черный представительский «мерседес» с посольским флажком Туниса на боковом флагштоке. — Прямо будто сам посол! — заметил Марат, выходя из машины. — Пошли, — кивнул он Вадиму. — А ты, Николай, сиди. Навстречу Марату и Вадиму из посольского «мерседеса» вышел водитель и человек, сидевший с ним рядом. Оба были арабами. — Извините, — сказал один из них и ловко обыскал Марата и Вадима. — Извините, — повторил он и открыл перед ними заднюю дверь автомобиля. Пока дверь была открыта, в салоне горела неяркая лампа потолочного плафона. В ее свете Вадим разглядел в глубине лимузина плотного смуглого человека с пышными черными усами, в костюме с галстуком и белым цветком в петлице. На лице у него были темные очки, во рту торчала потухшая сигара, пальцы рук блестели от перстней. Откуда-то сборку появился другой господин, верткий, с холеными руками и в светлых очках в золотой оправе. — Илья Кириллов, — представился он Вадиму и Марату. — Разрешите познакомить вас с господином Саидом аль-Аббасом. Господин Марат — господин Аббас. — Рукопожатие. — Господин Аббас — господин… — Взглянув на Вадима, он замешкался. — Просто Вадим, — сказал Вадим. — …Господин просто Вадим, — нашелся Кириллов. Аль-Аббас удостоил рукопожатия и Вадима. Рука у него была холодная, но почему-то потная. Кириллов пристроился на боковом сиденье и захлопнул за собой дверь. Одновременно он нажал кнопку — полезло вверх звуконепроницаемое стекло, отделявшее пассажирский салон от водителя. Еще кнопка — из переднего сиденья выплыл слегка подсвеченный бар с основательным набором бутылок. Не спрашивая, Кириллов налил Аббасу виски со льдом. Взглядом спросил Марата и Вадима: «Вам?» — То же самое, — кивнул Марат. — И мне, — повторил Вадим. Аббас приподнял хрустальный тяжелый стакан: — Чюз!.. А теперь — цум верк. — К делу, — перевел Кириллов. — Уважаемый господин аль-Аббас, я хочу познакомить вас с нашим новым сотрудником и партнером. Зовите его просто Вадим. Кирилов перевел. — Очень приятно, господин Вадим, — Аббас изобразил на лице улыбку, но глаза его, освобожденные от очков, оставались холодными. Словно бы насмотревшись на Вадима и запомнив его, он вновь надел темные очки. Скорее всего, решил Вадим, это были хамелеоны: он всех видел, а его глаза не видел никто. В Палестине такие очки в ходу. — На этом протокольную часть можно считать законченной, — предложил Марат. — Если у господина аль-Аббаса нет к господину Вадиму дополнительных вопросов. Вопросов не было. — Господин Вадим давно мечтал побродить по вашим прелестным улочкам, — продолжал Марат, внутренне усмехаясь над своей велеречивостью, но в то же время отдавая себе отчет в том, что дипломатические переговоры — в них что-то есть. Как бы поднимающее себя в своих же глазах. — Господин аль-Аббас не возражает, если мы предоставим ему такую возможность? Минут на сорок. Господин аль-Аббас не возражал. — Пойди погуляй, — кивнул Марат Вадиму. — Куда? — А подумай. Не придумаешь — просто гуляй. — Ясно. — Ты, Кириллов, тоже пойди погуляй, — предложил Марат, пока Вадим выбирался из лимузина. И негромко добавил: — Следи за ним. В оба. Он повернулся к арабу: — Господин аль-Аббас не возражает? Кириллов перевел. Аббас в ответ бросил несколько фраз по-арабски. Вадим знаком попросил Марата высунуться из машины: — У меня нет денег. — И — быстро, еле слышным шепотом: — Он приказал ему: если что — звони. — У моего сотрудника случайно нет валюты, — объяснил Марат. И тихо спросил, передавая деньги: — Так ты и арабский знаешь? — Мала-мала, — ответил Вадим. — Нашли время спрашивать! Ну, спасибо. Очень приятно было познакомиться. Чао! И он двинулся к освещенным улочкам, помахивая зонтиком, как истинный петербуржец или рижанин. Кириллов, помедлив, двинулся за ним по другой стороне улицы. Проходя мимо незаметной в темноте машины Николая, Вадим заметил голову Николая, склоненную к щитку приборов, и понял, что разговор записывается. Черт. Чтобы узнать то, о чем будет говорить Марат с Аббасом, Вадим многое бы отдал. Но реальных возможностей получить запись не виделось. — Чюз!.. — Аббас сделал еще глоток и раскурил сигару. — Зачем вы мне его привели? — Я не сомневался, что такой образованный человек, как вы, проработавший в России почти десять лет и закончивший институт Патриса Лумумбы, не может не говорить по-русски. Поздравляю. У вас хороший русский. Во всяком случае, понять можно. Чюз! — Марат тоже сделал глоток. — Я хотел, чтобы вы его увидели лично, поняли, что это не миф, и чтобы его узнали ваши люди. Он передал Аббасу увеличенные фотографии Вадима. — На обратной стороне — фамилия и адрес. Аббас взглянул. — Так. Годится. Досье? Марат положил перед ним досье на Вадима и проверочный запрос Гунара. Пока араб изучал досье, Марат боковым зрением увидел, как Вадим остановил какого-то частника и укатил с ним, не торгуясь. К следующей за ними машине метнулся Кириллов. События разворачивались без сценария, но интересно. — Господин Гунар сообщил мне, что вы предлагаете кардинально изменить схему поставки материала, — заговорил аль-Аббас, возвращая Марату досье. — Господин Гунар не мог вам этого сообщить, так как говорили мы об этом всего час назад, — заметил Марат. Он уже понял, что их разговор с Гунаром транслировался Аббасу, но не хотел обнаруживать этого своего знания раньше времени. — Я слышал весь разговор от начала до конца по системе «Интернет». Можете не повторять то, что говорили. Альзо. Что за схема? — Мы получаем груз, оплачиваем его и доставляем в Ригу. Русскую таможню мы берем на себя, рижскую вы берете на себя. Ваша оплата — при получении груза. — Схема не отличается от предыдущей. — Отличается. Нет посредников, которые грабили и вас, и нас. И которые — кто-то из них — еще и продал нас Израилю. — Последнее вызывает мои сомнения. В этом случае почему нет реакции Израиля? Они реагируют быстро. — Да, я помню, как они взорвали центр в Ираке, — невинно вставил Марат. Аббас даже лицом потемнел. — Это был акт международного вандализма! — Совершенно с вами согласен. А почему он произошел? Потому что произошла утечка информации. А через кого утекает информация? Через таких людей, как вы? Или как я? Марат почувствовал, что слова его достигли цели. — Какое количество материала могут выдавать ваши заводы? — вернулся араб к делу. — Сколько вам понадобится, столько и будут. Только не заводы — у нас всего один такой завод. — Вдвое — возможно? — Вполне. — На порядок? — То есть в десять раз? Думаю, да. — За счет чего? — За счет повышения производительности труда. — Марат еле сдержался, чтобы не расхохотаться: так нелепо звучала эта набившая всем оскомину фраза в контексте деловых переговоров. — А на два порядка? — настаивал араб. — В сто раз то есть? Не знаю. В конце концов, можно перепрофилировать на эту же продукцию еще один завод. Все равно половина мощностей простаивает. Но после этого поставки лития придется легализовать. Теперь задумался аль-Аббас: — А нельзя ли построить такой завод у нас? — Можно. Но для него не будет сырья. Наши работают на шламах — ну, на грязи, которая остается от производства цветных металлов — меди, олова, никеля. В сопутствующих рудах всегда остается что-то: платина, золото, редкие земли. В очень маленьких количествах. Поэтому шламов нужно много. Нет, у вас этот завод работать не сможет. — Мы обдумаем эту проблему, — пообещал Аббас. Зуммер телефона заставил его взять трубку. Он что-то сказал по-арабски, выслушал и вернул трубку на место. — Что случилось? — спросил Марат. — Знаете, куда сейчас зашел ваш маленький господин Вадим? — У араба даже усы свирепо затопорщились. Марат догадывался, но невинно предположил: — Может быть, в синагогу? — В израильское посольство! И прошел к самому послу! И его пропустили! — Если он агент Моссада, кто может его не пропустить? Но вы зря беспокоитесь, дорогой аль-Аббас. У него ничего нет, никакой информации. — Он видел меня! — Да мало ли кто вас видел! — Он знает мое имя! — А что, в посольстве Израиля не знают вашего имени и без Вадима? И не догадываются, чем вы занимаетесь? — Но он может сказать! — Про литий? Его сочтут сумасшедшим. И потом, если бы у него была нужная информация, зачем ему ехать с нею к израильскому послу в Латвии? Он все мог давно передать в Москве. — Извините. Возможно, вы правы. — Аббас глотнул виски. — Но тогда — зачем он туда поехал? — Может быть, нужна какая-то дополнительная информация? Скорее всего. Рабочая. Которую проще получить в посольстве, чем добывать самому. Успокойтесь, Саид, мы держим ситуацию под контролем. Давайте определимся со схемой. То, что происходит с товаром до русской таможни, — наши проблемы. После — ваши проблемы. Напрямую задействованы только четыре человека: вы, я, мой человек и ваш человек. — За любую ошибку отвечаете своей головой, — предупредил араб. — А вы за свою — своей, — согласился Марат. — Это мне говорите вы? — Это вам скажет ваше начальство. А узнать оно может от кого угодно, в том числе и от нас. — Абгемахт. Схема связи? — Через «Интернет» с шифром. Точную схему мои ребята разработают и передадут вам. — Как? — Найдем способ. — Вот как, — сказал Аббас. — Завтра к вам вылетают мои люди, не забыли? И помните зачем? С ними и передадите схему. У него снова потемнело лицо и затопорщились усы — так распирало его от ненависти. — Стоит ли торопить события? — попытался смягчить ситуацию Марат. — Мы и сами все сделаем. Публичные аутодафе — средневековье какое-то. — Нет! — Араб был непреклонен. — Будет сделано так, как приказали мне мои начальники. Весь мир должен знать, как мы расправляемся с врагами нашей родины! Весь мир! Марат понял, что спорить тут бесполезно. Еще одна проблема. Ну и деньки! — О Кириллове, — напомнил он. — Его нужно вывести из игры. Может быть, он чист, а может, и нет: слишком много общался с Гунаром. — Сделаем, — пообещал араб. — И с господином Гунаром тоже. — Можно мне от вас позвонить господину Гунару? — спросил Марат. — Его телефон не отвечает, я звонил. — Мне ответит. — Марат набрал номер, дослушал до шестого гудка — было условлено, что его люди возьмут трубку только после шестого звонка, — и коротко бросил: — Все. Начинайте. И домой. Вам не придется решать проблемы с господином Гунаром, — сообщил он аль-Аббасу. — Только что у себя на даче он был убит неизвестными злоумышленниками. Нападение было явно корыстным. Пропали многие ценности. Кроме того, сильно пострадала вся аппаратура. Потому что в доме вспыхнул пожар. Видимо, таким образом преступники пытались замести следы… У вас есть еще вопросы ко мне? — Больше нет. — Тогда мне пора. Прощаясь, аль-Аббас задержал руку Марата в своей холодной потной руке: — Я глубоко удовлетворен встречей с вами, господин Марат. — Я тоже, — ответил Марат, но искренности в его голосе было меньше. «Мерседес» укатил. Марат вернулся к «СААБу», в котором маячила голова Николая. — Ну, что скажешь? — Класс! — искренне восхитился Николай. — Тебя бы, шеф, в дипломаты. Или в карточные шулера. В покер ты бы играл забойно… Где же Вадим? — Сейчас должен появиться. Но Вадим почему-то не появлялся. Появился чем-то удрученный Кириллов, узнал, что шеф уже уехал, еще больше огорчился и исчез. Вадима все не было. Прошел час. Марат начал нервничать. — Да есть еще время до самолета, почти два с половиной часа, — попытался успокоить его Николай. — Разве что с ним что-нибудь случилось… — Боже нас от этого сохрани. Пусть на самолет опоздаем, но чтобы с ним — ничего. Хоть молись! — признался Марат. Прошло еще минут сорок. Улицы Старой Риги стали редеть, в машине похолодало. Николай пару раз заводил мотор, чтобы согреться. Наконец, предложил: — Вон на углу кафешка. Пойдем хоть перекусим, а то у меня уже живот к спине прилип. — А появится этот хрен. — Оставим ему записку. Так и сделали. На листке чиркнули: «Жди!» — и положили листок под щетку лобового стекла. Едва за ними, звякнув колокольчиком, закрылась дверь кафе, из-за противоположного угла собора к машине скользнула тень. В руках у Вадима был увесистый камень, обмотанный какой-то рогожей. Но камень не понадобился. У Николая на «семерке» была установлена сигнализация с автоматическим закрыванием замков, так что Марат о двери не заботился. Так произошло и на этот раз. Он закрыл за собой дверь и пошел в кафе. Николай тоже не сообразил, что машина не оборудована сигнализацией. Да и не та это была машина, чтобы кто-нибудь на нее позарился, — «СААБ» 85-го года. Такие машины уже не крадут. А вот Вадиму это было на руку. Бесшумно отворив дверь с пассажирской стороны, он выгреб все магнитофонные кассеты, рассовал их по карманам, для правдоподобности с потрохами, как делают неопытные воры, вырвал из панели приемник «Пионер», подергал магнитофон, но оставил его в покое. Закончив свое черное дело, он открыл бардачок, вывалил из него на пол все содержимое и покинул машину. Дверь так же бесшумно закрылась. Задами, по темным кварталам позади Домского собора, Вадим пробрался к городскому каналу и вывалил в воду приемник с колонками и все коробочки аудиокассет. Сами кассеты он аккуратно разложил по карманам, чтобы не топорщились, и, сделав небольшой круг по Старому Городу, нашел почту, которая еще работала. За десятидолларовую бумажку работница почты не только упаковала кассеты, но написала на двух языках адрес и сама отнесла посылку в экспедицию, чтобы уже утром она была в Москве. Посылку Вадим адресовал на свое имя до востребования на Главпочтамт. Теперь можно было возвращаться. В попутном баре он хватанул виски без льда, двинулся к «СААБу» и завернул в кафе, куда зашли Николай с Маратом. — Виски со льдом, двойное! — потребовал он, подойдя к стойке, и тут же под носом у него оказался мощный кулак Николая. — Говна ему с мочой, а не виски! — взревел Николай, вытаскивая поддатенького Вадима из кафе. — Мы тут… Случилось! — передразнил он шефа. — Надрался, паскудник, вот это и случилось! — Ну, виноват! — оправдывался Вадим. — С кем не бывает? Я же не на работе, правильно? И не за рулем? Ну, еще только стакашек — и все, завязываем! Но они уже бросили его в машину и уселись сами. Николай завел двигатель и только тут заметил погром в салоне. — Суки! — загремел он. — Ну что за б… страна! Что та, что эта! Ну, совки! Ничего нельзя без присмотра оставить! Смотри, Марат: приемник прямо выдрали, колонки будто ломом выковыряли! И пленки сперли! — Пленки? — насторожился Марат. — Все? Николай пошарил по салону. — Считай, все. Нет, вот две остались, под сиденье закатились. — Пленки — жалко, — прокомментировал сзади пьяненьким голосом Вадим. — Значит, без музыки поедем. Не в кайф! А как они дверь открыли? — А никак! — огрызнулся Николай. — Открыта была. — А надо было запереть, — назидательно проговорил Вадим. — И проверить, хорошо ли заперто. Я на своем автомобиле всегда так делаю. — Если ты сейчас не заткнешься, я тебе всю морду разобью! — пообещал Николай. — Понял, — мирно согласился Вадим и заснул. Он не сделал вид, что заснул, а заснул самым натуральным образом: день-то все-таки был не из легких, да и виски в таких количествах он в жизни не употреблял. Растолкали его уже в Румбуле. Рейсы задерживались, в зале было душно, и решили подождать на свежем воздухе. — Ну и где же ты гулял? — спросил Марат как бы безразлично, между прочим. — Да куда ноги шли, там и гулял. Прекрасный все-таки город Рига! — А израильское посольство как — понравилось? — А вы откуда знаете, что я там был? — Мы все знаем. — Ну, был. Заехал. Как было не заехать, я все-таки гражданин Израиля, хоть и бывший. А посольство — ну, нормально, посольство как посольство, в Москве грязнее. И посол приятный человек, сама обходительность. — Как ты к нему проник? — Очень просто. Сказал, что хотел бы увидеть посла, и он меня принял… — Снимай пиджак, — неожиданно приказал Марат. — Зачем? — удивился Вадим. Не вдаваясь в объяснения, они сдернули с Вадима его прекрасный белый пиджак, из-за лацкана пиджака извлекли булавку «жучка», а из-за широкого, по моде сшитого пояса брюк — плоскую коробочку магнитофона. — О чем вы с послом разговаривали? — спросил Марат. — Да ни о чем, — искренне признался Вадим. — Что ж, сейчас услышим… Николай перемотал пленку, нажал кнопку пуска, раздался звук открываемой двери, шум шагов и голос Вадима: — Шолом, господин посол. Другой голос: — Шолом, адами. Вадим: — Канн их ейне платц неймен? — Яволь. Натюрлих. Зитцен зи битте… Николай выключил магнитофон: — Они же на немецком шпарят! — На идише, — поправил Вадим. — Я же вам говорил, что они похожи. Иврит — дело совсем другое. — Как же быть? — спросил Николай. — Так давайте я вам переведу, — предложил Вадим. — Без тебя обойдемся, — решил Марат. Он бросил на сиденье машины ключи и документы. — Сиди и жди. Придут за машиной — отдай. Будут выступать насчет приемника — пошли подальше. — А по морде не получу? — Значит, получишь. — И справедливо, — добавил Николай. — Потому что это из-за тебя: тебя, кретина, ждали!.. Секунду! Вылезь-ка! Вадим вышел из машины. Николай обыскал его с ног до головы. — Нелишняя предосторожность, — одобрил Марат, а Вадим похвалил себя за собственную предусмотрительность. Не вслух, разумеется. В зале по-прежнему было тесно и душно. То и дело раздавались объявления о рейсах на латышском и английском языках. За стеклянными стойками дремали агенты частных авиакомпаний, которых за последнее время развелось бессчетно. На одной из табличек Марат замети: «Эль-Аль», Израиль, Москва — Тель-Авив. — Что нужно, — кивнул он Николаю. Девушка за стойкой благожелательно улыбнулась подошедшим: — Желаете воспользоваться услугами нашей авиакомпании? Правильный выбор, господа! — Желаем воспользоваться услугами, верно, — подтвердил Марат. — Вы говорите на идише? — На идише? — почему-то оскорбилась она. — Я говорю на иврите, английском, немецком и испанском. — А на идише? — не унимался Марат. — Разумеется, говорю. Но это не язык, это наречие, базарный сленг. — Вот нам как раз и нужен специалист по базарному сленгу. — Марат положил перед девушкой стодолларовую купюру. — Эти деньги вы заработаете за шесть минут. Нам нужно, чтобы вы перевели, на слух, без записи, вот эту небольшую кассетку. Она на идише. — Прямо сейчас? Здесь? Может, мне лучше взять ее с собой и поработать дома? Марат добавил еще двадцатку: — Нет. Прямо сейчас и здесь. Нужен смысл, а не языковая точность. — Ну, давайте попробуем… Они пристроились в сторонке, на диванчике для отдыха дежурных администраторов и персонала. Николай включил кнопку воспроизведения, а Марат — кнопку записи другого диктофона, который они купили прямо здесь, в зале ожидания. Пошла запись: «— Здравствуйте, господин посол. — Здравствуйте, мой господин». — Пока это иврит, — прокомментировала девушка. — Что значит «мой господин»? — спросил Марат. — «Шолом, адами» — обычная форма вежливого приветствия незнакомого человека. — Незнакомого — точно? — Точно. Если знакомый, то «мой дорогой господин Шарон». В этом роде. — Ну, не отвлекаемся. «— Могу я сесть?» — Это уже пошел идиш… «— Конечно. Садитесь, пожалуйста. Чем могу быть полезен? — Меня зовут Вадим. Фамилия вам ничего не скажет. Я три года был гражданином Израиля… — Вы еврей? — По матери. Записан по отцу — русским. Моя мать в молодости попала на принудительные работы в Германию, а потом за попытку побега — в Освенцим. Поэтому нас впустили в Израиль. — И отчего же вы уехали? Не понравилось? — Матери там стало хуже. Обострилась шизофрения, ей все мерещилось, что фашисты облучают ее из космоса. Пришлось вернуться. В Подмосковье, мы там живем. — Как сейчас здоровье вашей матушки? — Как ни странно, лучше. Видно, привычный воздух родины. Второй родины. — Сочувствую и желаю ей скорейшего выздоровления. Так вы не рижанин? — Нет. Просто случайно оказался в Риге и решил к вам зайти. Чтобы засвидетельствовать свое почтение. И сказать, что иногда скучаю по Израилю. — Спасибо. Мы ценим такие чувства. Может быть, у вас есть какая-нибудь личная просьба ко мне? — Есть. Вы ведь часто бываете в Иерусалиме? — Довольно часто. — Когда будете в следующий раз, поклонитесь от меня Стене плача. И обратитесь от меня к Господу. От Вадима из Подмосковья. Скажите, что Он всегда в сердце моем и помогает мне жить в самые трудные минуты. А у нас сейчас все минуты трудные. Сделаете это, не забудете? — Как можно не выполнить такую просьбу, мой дорогой Вадим! Господь наш всегда в наших сердцах и к кому же уповать в тяжкие времена! И это все, о чем вы хотели попросить? — Все, господин посол. Спасибо, что приняли меня. Желаю вам всего наилучшего. — И вам тоже. Шолом, дорогой Вадим!..» Шум шагов. Скрип двери. Николай остановил магнитофон. — Это и все? — спросила девушка. — Все, — мрачно сказал Марат. — Ну, если нужно будет еще что-нибудь перевести, пользуйтесь услугами компании «Эль-Аль». И она вернулась на свое место за стойку. — Сукин сын! — вырвалось у Марата. — Вот же сукин сын! Крути-ка еще раз. Они еще раз, приникнув к диктофону, прослушали пленку. — Может — шифр? — предположил Николай. — Чушь! — парировал Марат. — При такой конспирации ни одна система не может существовать. Просто разговор, и все. Дурацкий, но все же — просто разговор. И все. Зачем он ему был нужен? — Давай спросим. — Резонно… Вадима они нашли на том месте, где стояла машина. Он раскрыл над собой зонтик и кутался в лацканы стильного своего пиджака. — Зачем ты заходил к послу? — прямо спросил Марат. — А разве на пленке этого нет? — Не паясничай, устал я от твоих шуточек, сил нет! Ну? — Но ведь вы сами хотели, чтобы я засветился в посольстве, разве нет? — серьезно, совершенно трезвым голосом спросил Вадим. — Иначе этот жирный араб не поверил бы вам. И вы это знали. Или чувствовали. — А ты? Ты откуда это узнал? — Тоже почувствовал. И с нашей стороны, согласитесь, Марат, это был очень сильный ход. — Согласен. Но у нас без моего приказа не делается ничего! Понял? — Поэтому вы и работаете так говенно, — нахально отрезал Вадим. — Ну и сукин же ты сын, Вадим! — в который уж раз, но каждый раз как бы крещендо, повторил Марат. — Ну и сукин же сын!.. — Ну, а теперь мне дадут выпить? — спросил Вадим. — Неужели не заслужил? Марат молча сунул ему стопку мелких долларов. Вадим начал протискиваться к бару. — Смелый парень, — заметил Николай, глядя ему вслед. — Он прав, без этого финта араб бы тебе не поверил. — Возможно. И даже почти наверняка, — согласился Марат. — Тогда в чем проблема? — В том, что завтра за ним прилетают кадры этого аль-Аббаса. И за грузом. А у нас ни груза нет, ни Вадима мы не можем сдать им. — Что же делать? — Думать надо. Хорошо надо думать. Ладно, придумаем что-нибудь, еще есть время… Кажется, наш рейс объявили? Оттаскивай этого засранца от стойки!.. Самолет рейсом «Рига-Москва» приземлился в Шереметьеве-2 рано утром, Вадим попросил Николая высадить его у Белорусского вокзала. Он проследил, как серая «семерка» исчезла в плотном потоке машин, проверил, не засветится ли какая-нибудь другая, и спустился в метро. Часа полтора мотался по всем линиям, выпрыгивая из вагона, когда поезд уже тронулся, и вскакивая в вагон в последнюю секунду, тоже почти на ходу. И только когда твердо убедился, что хвоста за ним нет, поехал на «Тургеневскую» и получил в окошечке «До востребования» Главпочтамта небольшую коробочку из Риги, высланную им же накануне на свое имя. Все кассеты были на месте. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ I Уже второй день Александр Борисович Турецкий, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России, ездил в институт Осмоловского, как на работу. Собственно, это был не институт Осмоловского, а лишь часть научно-исследовательского комплекса, а институтом Осмоловского его называли в силу исключительности и мировой известности. На самом деле лаборатория Осмоловского занимала три этажа в пристройке к основному зданию, на каждом этаже было по комнате, а вверху, на третьем, — большая профессорская приемная и еще большая, метров в двести, лаборатория, тесно уставленная самыми разными приборами. Турецкому объясняли про спектрографы повышенной чувствительности, анализаторы, газоанализаторы, родоновые излучатели, осциллографы, — он понимающе кивал, но особенно в тонкости не вникал, потому что не в этой впечатляющей инженерии было то, что его интересовало. За это время он стал в институте как бы своим человеком. Несмотря на синий халат лаборанта (белого по бедности в институте не нашлось), его принимали за стажера из какого-то другого НИИ, откуда часто приезжали за опытом к Осмоловскому. Стажер — это была первая мысль Турецкого. Но он тут же ее отверг: за последние полгода стажеров в институте не было. Новичок. Тоже мимо: давно уже никого на работу не принимали, даже пришлось уйти некоторым старым сотрудникам лаборатории, так как финансирование института, как и всей науки, резко сократилось. Вместе с экспертами он еще раз осмотрел лабораторию и профессорскую, осмотр ничего не дал. В лаборатории ничего не пропало, ничего не было сломано, все находилось в идеальном порядке, которого беспощадно требовал от сотрудников профессор Осмоловский. Крошечную зацепку дала завхоз: она работала в институте лет двадцать и все в нем знала, как расположение кастрюль в своей кухне. Она обратила внимание, что в принтере старой конструкции, стоявшем на столе рядом с компьютером, куда она в то утро заложила целый валик гофрированной бумаги (внеся его, естественно, в книгу расходных материалов), от валика осталась лишь половина. И края были оторваны от руки, чего профессор никогда не делал: он аккуратно отрезал край ножницами, длинными, канцелярскими, которые всегда лежали тут же, на столике принтера. Чтобы истратить целые полрулона бумаги на распечатку результатов опыта, нужно было внести в данные сколько-то байтов информации (что за байт, Турецкий только догадывался: количество), огромное количество — попросту пояснили ему. Для этого работать нужно было не менее трех-четырех часов. Осмоловский, правда, работал быстрее. Значит, заключил Турецкий, заказ к Осмоловскому поступил часа в два или чуть позже, так как до этого у него были занятия с аспирантами. Запись результатов почти на половине рулона не могла быть объяснена сверхсложностью эксперимента, она могла диктоваться многоходовостью операций. Для профессора всегда важен был не результат, а процесс на всех его стадиях, поэтому он никогда не экономил машинное время. Сам же результат мог бы вместиться в несколько строк. Завхоз подсказала и еще важную деталь. Недавно они получили двадцать дискет для компьютера. В наличии же оказалось только девятнадцать. В самом компьютере, на котором в тот день работал Осмоловский, дискеты не было. Значит, сделал вывод Турецкий, убийцы не только уничтожили распечатку, но забрали с собой и дискету. Зачем? Чтобы иметь подтверждение результатов анализа или чтобы замести следы? Уборщица вспомнила, что в мусоре она не обнаружила ни бумаги (она собирала ее и сдавала в макулатуру), ни дискеты. Их вообще редко выбрасывали: либо хранили в архиве, если результаты имели значение для будущего, либо использовали повторно. Сама не подозревая о том, уборщица подтвердила предположение Турецкого, что убийц было как минимум двое. Один был наверху в лаборатории профессора, а второй внизу — страховал входную дверь, чтобы никто не вошел. На этот вывод Турецкого навела ворчливая жалоба уборщицы о том, что испортили ее любимую швабру: кто-то молотком по ней постучал, что ли? Турецкий осмотрел древко и сразу понял, в чем дело. Швабру вставили в дверную скобу, кто-то снаружи пытался открыть дверь, и на полированном дереве остались характерные следы от фигурчатой медной ручки. — Где вы нашли швабру — на своем месте? — спросил он. — Какой на месте! — возмутилась она. — Валялась в углу! Взяли, попользовались, так поставьте куда следует, вот народ! — посетовала эта пожилая женщина, привыкшая к незыблемому порядку. — А, студенты, что с них возьмешь! А теперь я руки об зазубрины занозаю, — пожаловалась она. Почти целый рабочий день Турецкий провел в корпусе, к которому примыкала лаборатория Осмоловского. На третьем этаже этого корпуса, как раз напротив лаборатории, была лестничная площадка — курилка, и там вечно толпились аспиранты и сотрудники. Из окна прекрасно были видны внутренности лаборатории Осмоловского. И все, кто выходил покурить, изредка поглядывали туда. На вопрос — почему? — отвечали, что иногда у профессора так что-нибудь полыхнет — никакого фейерверка не нужно. После долгих бесплодных разговоров о хоккее, политике и прочей ерунде Турецкий выяснил при допросе аспирантки из Казахстана, что в тот день она видела в лаборатории профессора мужчину в светлом костюме, как показалось ей, довольно грузного и не старого — лет сорока. Серый костюм, грузность — это можно было понять. Но почему она решила, что не старого? Поколебавшись, Турецкий задал этот вопрос. — А он так двигался, — простодушно ответила девушка. — Как мужчина двигается, столько ему и лет. — Сколько, по-вашему, мне? — спросил Турецкий. — Тоже около сорока, — без заминки ответила она. Это было хоть что-то. — Во сколько это было? — спросил Турецкий. — В 15.05, — с неожиданной точностью ответила аспирантка. — У нас как раз коллоквиум начинался. Это было более, чем что-то. Значит, в 15.05 к Осмоловскому вошел посетитель. Около восемнадцати часов он взял результаты анализа, убил профессора и скрылся. Деталь: в 15.05 профессор не принял бы никого, даже ректора, об этом все знали. Следовательно, у посетителя были документы или нечто, что заставило Осмоловского изменить правилам. Оружие? Вряд ли. Деньги? Судя по характеру Осмоловского, он просто спустил бы его с лестницы. Значит, документы. Какие? Какие-то очень серьезные. Но какие? Побывал Турецкий и у академика Козловского. Он принял Турецкого очень любезно, угостил кофе и даже предложил что-нибудь выпить из своего стоящего на виду бара. Он не скрыл, что у него с Осмоловским были натянутые отношения. По мнению Осмоловского, которого тот по прямоте своего характера никогда не скрывал, институту Козловского дают несправедливо больше денег, чем ему. — Это так? — спросил Турецкий. — Так. — Почему? — Потому что Осмоловский считал, что я — Олечка, заткни ушки, — бросил он секретарше, — лижу жопу власть имущим. — Но это не так? — пришел ему на выручку Турецкий. — Не знаю. Может, и так. Но мне нужно сохранить институт, мне нужно сохранить кадры, ради этого я готов кому угодно — Олечка, заткни ушки — жопу лизать. И пока мне это удается. — А сами вы считаете справедливым, что ваш институт финансируется лучше, чем лаборатория Осмоловского? — Нет. Все должно финансироваться по взносу в науку… Чему вы улыбнулись? — А вы не обидитесь? — Если ответите честно — нет. — Вы мне напомнили старого грифа, который сидит на скале, держит в когтях барана и грозно оглядывается по сторонам. Секретарша засмеялась. — Я тебя прощаю, — бросил ей через плечо Козловский. — За непосредственность реакций. — Может, и гриф. Но своего барана я никому не отдам. Без боя. — Расскажите мне все с самого начала, — попросил Турецкий. — Кто вам позвонил, когда, о чем. — Можете рассчитывать на мою откровенность, — сказал Козловский. — Я очень переживаю гибель Дмитрия Осиповича. Я его искренне уважал и любил, хоть он и вел себя иногда по отношению ко мне, как — Олечка, закрой ушки — засранец. — С чего началось? — спросил Турецкий. — Вся эта история? Как можно подробнее, — добавил он. — Каждая мелочь может иметь значение. — Олечка, тетрадь! — потребовал Козловский. Секретарша положила перед ним пухлый том ежегодника. — Когда-то в молодости я прочитал книгу Гранина «Эта странная жизнь». Не читали? — Нет, — признался Турецкий. — Рекомендую. Про провинциального профессора, который вел учет каждой минуте времени и благодаря этому достиг потрясающих результатов. Хоть и не в той области, в которой хотел. С тех пор я тоже веду такую книгу. — Помогает? Козловский задумался. — Да, — наконец сказал он. — Даже очень. Когда я не забываю в нее заглядывать. — А часто забываете? — Почти всегда. Итак… — Он полистал книгу и нашел нужно число. — 12 часов 15 минут. Звонок. Человек представился: Александр Федорович Минкус, начальник отдела стратегического сырья Московской таможни. Спросил: не смогу ли я сделать анализ некоего материала без разрушения стеклянной оболочки, ибо от соприкосновения с воздухом свойства материала изменятся. Я спросил, что за материал. Он ответил: если бы мы знали, мы бы к вам не обращались. Добавил: некая фирма готова заплатить десять тысяч долларов за этот анализ. Ей важна оперативность, потому что материал задержан на таможне, а от задержки она несет большие убытки. Материал радиоактивный? — спросил я его. Нет, твердо ответил он, проверяли дважды. Только вы обратились не по адресу, сказал я ему, мы занимаемся радиоактивными изотопами… — И все это у вас записано в книжке? — заинтересовался Турецкий. — Нет, — ответил академик. — Смотрите: тут только время, фамилия и мой совет ему обратиться к Осмоловскому. Когда есть хоть какая-то закорючка, все остальное быстро возвращает память. Это — мое собственное открытие. Нобелевской премии оно мне не принесет, но в жизни очень полезно. Никогда не выбрасывайте клочков бумаги, на которые записали телефон, газету, которую купили в поездке или при несостоявшемся свидании. Они несут в себе информацию для памяти — и мощь ее необозрима. Что я вам сейчас и доказываю. — Я вас очень внимательно слушаю, — заверил Турецкий. — Так вот. Он спросил, не смогу ли я порекомендовать ему человека или организацию, которые эту работу смогут сделать быстро и качественно. Он сказал, что фирма готова солидно оплатить мою консультацию. Насчет оплаты я послал его с его фирмой… — Олечка, закрой ушки — в жопу. Но координаты Осмоловского дал. Пусть, думаю, старый засранец заработает десять тысяч долларов на лазерный принтер хотя бы. И на приличный ксерокс. И все, я повесил трубку. — Слышимость была хорошая? — Поразительная. Только по «вертушке» бывает такое качество связи. Возможно, говорили из соседнего автомата. — Или по сотовой связи «Билайн». — Слышу про эту «Билайн». Но что это — темный лес для меня. Видно, не доживу. Хотя как знать, — ободрил себя академик. — Может, и доживу. Прогресс движется с поразительной быстротой. — Почему такие большие деньги фирма готова была заплатить за анализ? Что это за анализ — хотя бы примерно? Золото, платина, бриллианты? — Вовсе не обязательно, — возразил Козловский. — Если вы, например, покупаете большую партию никеля, скажем, класса четыре, то есть с чистотой 99,99, вам не лишне проверить качество продукта. Здесь множество вполне практических вариантов, не буду гадать. — Какой у него был голос — у того, кто звонил? Молодой, старый, звонкий, хриплый? — Не помню. Впрочем, помню. Голос молодой, высокий. И он как бы задыхался. Но не от сердца или быстрой ходьбы — жарко ему было. Время от времени прерывался: вероятно, вытирал лицо платком. И иногда громко сморкался. Возможно, аллергия, это сейчас широко распространено… Вот, собственно, и все. Все это, наверное, не имеет значения? — Имеет. Огромное, — заверил Турецкий. — А может — и никакого, — признался он под мудрым взглядом старого грифа. — Ну и работа у вас! — посочувствовал Козловский. — Если сможете — все же поймайте его. Это моя личная просьба. — Вам я отказать не могу, — ответил Турецкий. Он вернулся в институт Осмоловского и еще раз, на всякий случай, зашел в отдел кадров. Кадрами НИИ заведовала мымра лет ста с волосами, выкрашенными в голубой цвет. Глубокая душевная тоска охватила Турецкого. Но тут он заметил на столе среди пыльных бумаг довольно свежий букет из пяти калл. Раньше почему-то он не обратил на них внимания. — Какие элегантные цветы! Есть в них какая-то изысканность. Недешево они стоили вашему поклоннику. Мымра — ее звали Натальей Андреевной Ивановой — сначала покраснела, а потом призналась: — Они мне достались случайно. Увы, мне уже давно не дарят таких цветов. — Быть не может! — не поверил Турецкий. — Какой-нибудь полковник-вдовец в отставке… признайтесь честно! — И рада бы, — вздохнула Наталья Андреевна. — Откуда же они у вас? Позже, анализируя свои действия, Турецкий отметил, что этот его вопрос был самым удачным. Наталья Андреевна рассказала: в тот день, когда случилась эта страшная история с профессором Осмоловским, она немного задержалась на работе. В начале седьмого к ней вошел элегантный молодой человек, в белой кожаной куртке, в белых джинсах, стройный, лет тридцати, и слезно умолял ее о помощи. История романтическая. Он должен был встретиться со своей знакомой, Надей, из лаборатории Осмоловского, но машина на полчаса застряла в пробке, и он опоздал. А ему позарез нужно видеть ее. Так не даст ли Наталья Андреевна ее телефон? — А она вам его не дала? — спросила она. — Нет. У нее очень строгая мамаша, и после каждого мужского звонка начинаются истерики. Она воспитывала ее одна, без мужа, и теперь боится, что Надюша выйдет замуж, а она останется одна. Типичная нынче история. Все вкладываешь в детей, а потом кукуешь старой кукушкой. Мамаша Нади была из этой категории людей. А этот молодой человек вечером улетал на стажировку в Лондон, и ему очень хотелось, чтобы Надя проводила его. Он признался: «Я знаю ее всего полгода, но чувствую, что жить без нее не могу. Когда я вернусь, мы поженимся». — В общем, я дала ему телефон. Он попросил и адрес — вдруг телефон не работает. Я так рада была за Надюшу. Сразу видно — серьезный молодой человек. Золотая цепь на руке — не из таких, грубых, а тонкая, красивой работы. И когда он ушел, я выглянула в окно: он сел в такую красивую белую машину! А когда уходил, он подарил мне эти цветы. Конечно, он купил их для Надюши. А когда я сказала ему об этом, он ответил: они ей не понадобятся, а другие цветы она и без этих получит. Другие цветы, — повторила она. — Она их получила — на кладбище. Как грустно! И почему надо было убивать такую милую девочку! «Потому что ты, старая дура, рот раззявила на золотую цепь этого подонка!» — вертелось на языке Турецкого, но он, разумеется, сдержался. Значит, все правильно. Они нашли ее номер и домашний адрес. И звонили. Мать сказала (это специально выяснил Турецкий), что дочь еще днем звонила ей и сказала, что у кого-то из ее подруг день рождения и она немного задержится. Мать не знала, у кого именно из подруг, — это позволило Наде прожить несколько лишних часов жизни. Итак, как все это было? Один подозреваемый, тучный, с одышкой, в сером костюме, застрелил Осмоловского, когда получил результаты анализа. Голос молодой, высокий, лет сорока. Аллергия. Второй страховал внизу. Про первого многое известно: возраст, манера двигаться, голос — молодой и высокий. Про второго, его сообщника, — ничего. «То есть как ничего?» — поразился себе Турецкий. — А тот, кто приходил к этой мымре Наталье Андреевне, — это кто? Конечно, второй! Ух ты! Не так уж мало я знаю!» Высокий, импозантный, лет тридцати, в белой кожаной куртке, на белой иностранной машине. Он, собственно, выяснил все, что ему было нужно. Не сложилось одного: что Надя уехала к подруге и мать не знала к какой. Значит, все правильно. Они не смогли достать ее дома. И им оставалось только ждать звонка после сообщения программы «Время». Они были уверены, что этот звонок обязательно будет. Стоп, сказал себе Турецкий. На пульт «02» поступают сотни звонков. Среди них нужно было отследить единственный — от лаборантки. Следовательно, человека, который работал на компьютере Главного управления внутренних дел, должны были предупредить. Как? Ему могли позвонить и сказать, что к чему. Но — как позвонить? По городскому телефону на общий телефон ГУВД? Риск. А иначе — как? Турецкий чувствовал, что эти вопросы в одиночку он решить не сможет, и отложил их на время. До конца рабочего дня оставалось еще часа три, и он использовал их, чтобы осмотреть место, где была задавлена Надя. Еще накануне своего появления в институте Осмоловского Турецкий внимательнейшим образом изучил все материалы дела, дотошно расспросил следователя Мосгорпрокуратуры Аркадия Косенкова и начальника второго отдела МУРа, занимавшегося расследованием убийств. Так что, строго говоря, практической необходимости ехать на место происшествия не было. Но излишним это тоже не было. По своему опыту Турецкий знал, что иногда даже посторонние, не имеющие, казалось бы, непосредственного отношения к делу подробности наталкивают на мысли, помогающие расследованию. На этот раз никаких особенных подробностей не обнаружилось, но в одном Турецкий убедился твердо: убийство лаборантки профессора Осмоловского было, безусловно, импровизацией. Ни одна, даже очень высоко организованная, банда не успела бы за такое короткое время найти продовольственный фургон, подогнать его в нужно место и совершить то, что они совершили. Неизвестно, на что они рассчитывали, но им просто повезло: фургон стоял на самом удобном месте, напротив ворот продовольственного склада универмага, шофер пошел пообедать. Возможно, кто-то Надю держал, а другой осаживал машину к воротам. Может, не держал, а просто ждали, когда она выйдет из подъезда и пройдет мимо этих ворот — а она должна была мимо них пройти. Во всяком случае, расчет полностью удался: Надю вдавило в ворота задним бортом грузовика, и надежды на ее спасение не было. После этого машину отогнали километра на два и бросили. Закончив обед и не обнаружив своей машины, шофер кинулся в милицию, но оперативники были уже на месте. На всякий случай шофера задержали, но вскоре отпустили, потому что в момент убийства он сидел за обеденным столом вместе с женой, тещей и двумя взрослыми дочерями. Алиби его было бесспорным. Вернувшись на работу, Турецкий позвонил на таможню. Разумеется, никакого Минкуса там никогда не было, да и такого отдела — отдела стратегического сырья — в системе таможни не существовало. Примерно такого ответа Турецкий и ожидал. Дополнительно он выяснил: никаких подозрительных грузов, требующих химических анализов, за последнее время через таможню не проходило, тем более — ампул с веществом неизвестного состава. Так — обычная контрабанда, немного наркотиков и эскиз Рубенса, похищенный из частной коллекции. Эскиз был идентифицирован специалистами и возвращен владельцу. — Поздравляю! — сказал Турецкий. И не успел положить трубку, как раздался звонок внутреннего телефона. — Александр Борисович? — услышал он голос Меркулова, из чего заключил, что Меркулов в кабинете не один: они уже много лет были на «ты», а по имени-отчеству обращались друг к другу только в присутствии посторонних. — Слушаю вас, Константин Дмитриевич. — Зайдите ко мне. — Иду. II В кабинете заместителя Генерального прокурора России, куда, коротко постучав, вошел Турецкий, было полно народа. Сам Меркулов и рыжий человек в штатском сидели на сдвинутых к окну креслах и покуривали, изредка прихлебывая из стаканов, наполненных какой-то белой жидкостью, похожей на минералку. В штатском Турецкий сразу узнал своего давнишнего друга Славу Грязнова, который больше года назад ушел из МУРа и открыл частное сыскное агентство «Глория», назвав его в свою честь. Вячеслав — Слава. А «Глория» — это и означает «слава». «Не от скромности ты умрешь, — еще в пору становления «Глории» сказал ему Турецкий. — От чего угодно, но только не от скромности». Кроме Меркулова и Грязнова, в кабинете копошилось еще человек шесть — молодые ребята в джинсах и свитерах. Они обшаривали какими-то приборами все углы, шкафы и стены. Один из них даже, как показалось Турецкому, лазал по потолку. — Вот и вся команда в сборе, — прокомментировал Меркулов появление Турецкого. — Присаживайся. Турецкий радушно пожал руку Грязнову, кивнул на ребят: — Твои? — Мои. — Что они тут делают? — А вот то и делают, о чем мы с тобой говорили, — вместо Грязнова ответил Меркулов. — Ищут «жучки». — А почему бы вам официально не вызвать техников? — удивился Турецкий. — А сам-то ты как думаешь — почему? — вопросом на вопрос ответил Меркулов. — Ну, знаете! Есть такая болезнь. Не знаю научного названия, но если попросту говорить — шпиономания. Вы ее часом не подхватили? — Может, и подхватил, — согласился Меркулов. — Но сейчас я хочу совершенно точно знать, есть тут «жучки» или нет. Абсолютно точно, — повторил он. — Чтобы — без малейших сомнений. Он достал из сейфа еще один стакан и плеснул туда жидкости из квадратной бутылки. Турецкий попробовал. Это была не минералка. — Драй-джин, — объяснил Грязнов. — Что-то последнее время испытываю я к нему слабость. — Пропьешь ты, Славка, свое агентство на этом драй-джине, — усмехнулся Турецкий. — Никогда, — возразил Грязнов. — Я его не покупаю — клиенты приносят. Как говаривали в старину валяльщики валенок — давальческий материал. Ребята свернули свои приборы. Один из них подошел к Грязнову: — Все в порядке. Только один «жучок» нашли — в настольной лампе. — Все-таки был! — заметил Меркулов. — Пусть и будет, — посоветовал парень. — Мы задействовали его через выключатель. Так что, если нужно, вы просто выключаете настольную лампу и говорите о чем угодно. Хоть о бабах. А если снять — другие влепят. Коль уж один поставили, значит, следят. — Резонно, — подумав, согласился Меркулов. — Спасибо, все свободны, — проговорил Грязнов. Ребята ушли. — Не знаю, Слава, как мне с тобой расплачиваться, — сказал Меркулов. — Выписать наряд на мойку окон? — Да что с вас возьмешь! — отмахнулся Грязнов. — С вашим-то нищенским финансированием! Мне в основном мужья платят. — За то, что доказываешь неверность жен? — спросил Турецкий. — Ты будешь смеяться, но нет. Наоборот. За то, что доказываю верность. Иногда, правда, требуют организовать неверность верной жены. Это самая дорогая работа. — И делаешь? — Делаю, — признался Грязнов. — Если решил — все равно разведется, хоть с моей помощью, хоть без нее. А куда деваться? Жить-то надо. И моих людей кормить. — Незавидная у тебя работа, — отметил Турецкий. — А у тебя завидная? — И у нас незавидная, — закончил их пикировку Меркулов. Он разлил по стаканам остатки драй-джина. — Спасибо, Слава. А то больно уж неуютно я себя здесь чувствовал. Ну, будем здоровы! Когда Грязнов ушел, Меркулов вернулся к своему письменному столу и — не без злорадной усмешки, как показалось Турецкому, — включил настольную лампу. — Докладывайте, Турецкий, — официальным тоном приказал он. — Вот отчет. Ознакомьтесь. — Турецкий положил перед Меркуловым спецдонесение по делу Осмоловского, подготовленное следователем Мосгорпрокуратуры Косенковым, и с десяток листков, в которых изложил информацию, собранную в институте Осмоловского, и свои выводы. Меркулов сменил очки на более сильные и стал внимательно читать. Закончив, произнес: — Признаю: работа проделана большая, но результатам не соответствует. А большая работа, не давшая эффекта, — правильней назвать ее не большой, а продолжительной. — Я сделал все, что было в моих силах, — смиренно ответил Турецкий. Меркулов выключил настольную лампу и жестом предложил Турецкому занять кресло у окна. — А теперь, Саша, послушай меня. Вот список людей, которые получают оперативную информацию о важнейших событиях одновременно с ответственным дежурным по городу и начальником Московского УВД. Турецкий внимательно прочитал список. Там были: заместитель председателя кабинета министров, высшие руководители прокуратуры, МВД и ФСБ, мэр Москвы, руководитель управления по борьбе с организованной преступностью… — Это — в продолжение того нашего разговора на Страстном бульваре, — объяснил Меркулов. — О возможности утечки информации. — В деле Осмоловского? — уточнил Турецкий. — Нет, вообще. Все эти люди, — кивнул Меркулов на список, — вне подозрений. Кроме, пожалуй, одного. Грошев, Михаил Андреевич. Начальник Регионального управления по борьбе с организованной преступностью. Слишком быстрая карьера. Подозрительно быстрая. Был заместителем начальника областного УВД. Трамплином стало избрание в Госдуму. Избирался в Подмосковье. Отчеты о затратах на избирательную кампанию на первый взгляд в ажуре. Но есть основания подозревать, что потрачено было в сотни раз больше. Если не в тысячи. И откуда взялись эти деньги — очень большой вопрос. — Что за человек? — спросил Турецкий. — Ты с ним знаком? — Нет. Ни разу не сталкивался. Он недавно на этой должности… Тебя что-то смущает? — спросил Меркулов, заметив некую отвлеченность в лице Турецкого. — Да, — признался тот. — Я вот о чем думаю. Чтобы занять сегодня высокую государственную должность, нужно предварительно очень многим — извиняюсь, это выражение академика Козловского — жопу лизать. Чтобы стать, например, заместителем председателя кабинета министров, нужно столько услуг оказать самым разным людям, что и представить трудно. Так что твое утверждение, что эти люди, — Турецкий кивнул на список, — вне подозрений, выглядит, мягко говоря, сомнительным. Никого из этого списка исключать нельзя. — Очень хочется верить, что ты неправ, — помедлив, отозвался Меркулов. — Мне тоже, — кивнул Турецкий. — Но стоит хоть на секунду представить, что прав… Знаешь, как лингвисты определяют мат? — Ненормативная лексика. — У Даля по-другому: слова и фразы, выражающие особое состояние души. Вот иногда и хочется выразить это особое состояние. Как, например, сейчас. — Но ты все-таки воздержись, — посоветовал Меркулов. — Как-никак, а разговариваешь с начальством. Турецкий помедлил с ответом: — Нет, Костя. Извини, но ты мне не начальство. И генеральный прокурор не начальство тебе. И даже сам Президент. Иначе мы работали бы в солидных фирмах и ездили бы на «мерседесах». Но мы здесь, потому что пытаемся сохранить достоинство России. Она станет великой страной, в которой будет править закон, и только закон. Я в это верю. И ты в это веришь. Для этого мы и работаем. Извини за высокопарность, но мы должны отдавать себе отчет, что к чему, если хотим делать общее дело. — Спасибо, Саша, — серьезно ответил Меркулов. — Я не ждал, что такие слова будут тобой произнесены, но рад их услышать. Скажу тебе больше. В силу своей должности я могу влиять на принятие и других решений — политических. И уверяю тебя: я не упущу такой возможности, когда она мне представится. А теперь давай вернемся к делу профессора Осмоловского. Рассуждения Турецкого и Меркулова полностью совпадали. Даже если в истории с убийством профессора Осмоловского и его лаборантки были замешаны высшие государственные чиновники, сам механизм преступления исключал их непосредственное участие. Слишком мало времени было у тех, кому было поручено убийство опасной свидетельницы. Ничтожно мало. Следовательно, информация о местонахождении лаборантки поступила к организаторам убийства или к его непосредственным исполнителям, скорее всего, из службы «02». А еще точнее — от одного из операторов. — Эту версию и нужно разработать в первую очередь, — заключил Меркулов. — Пока ты в институте Осмоловского вникал в фундаментальную науку, в операторской «02» работал Косенков — под видом стажера. И кое-что раскопал. Наводящее на серьезные размышления. — Что именно? — спросил Турецкий. — Он сам тебе доложит. Косенков и Яковлев включены в твою бригаду. Так что вызывай их к себе — и начинайте работать. — Так уж прямо и вызывай! — усмехнулся Турецкий. — Пройдусь до Петровки, ноги не отвалятся. Заодно хоть с ребятами пообщаюсь, сто лет их не видел! — Как знаешь, — согласился Меркулов. — Действуй! Из своего кабинета Турецкий созвонился со следователем Мосгорпрокуратуры Аркадием Косенковым и попросил его приехать к начальнику второго отдела МУРа подполковнику Яковлеву, а сам пешком отправился на Петровку. Начальник МУРа генерал Федоров, к которому Турецкий зашел первым делом, встретил его дружелюбно-насмешливым возгласом: — А, корреспондент! Привет-привет! Как жизнь молодая? — Я вас умоляю! — взмолился Турецкий. — Забудем про корреспондента, а? Так ведь и приклеится прозвище, не отстанет! — Ладно, не буду, — смилостивился Федоров. — Значит, все возвращается на круги своя? Рад, что вы с Меркуловым вернулись. Искренне рад. Хоть он и успел уже забрать у меня Яковлева. В твою, как я понял, бригаду. Ты по делу ко мне? — Нет. По делу я к Яковлеву. А к вам заглянул просто засвидетельствовать свое почтение. — Засвидетельствовал? — спросил Федоров. — Засвидетельствовал. — Тогда — всего! Извини — дела… В кабинете начальника второго отдела МУРа перед письменным столом Яковлева сидела роскошно одетая дама средних лет и курила длинную черную сигарету. Сам Яковлев, склонившись над столом, усердно что-то писал. Вся его плотная, с широкими плечами фигура была напряжена, словно бы он не ручкой водил по бумаге, а выполнял какую-то нелегкую физическую работу. — Женщина пишет, мужчина курит — «контора». Женщина курит, мужчина пишет — допрос, — констатировал Турецкий, останавливаясь на пороге. — Похоже, я помешал? — Заходи, — кивнул Яковлев. — Мы уже заканчиваем. Он дал женщине подписать протокол допроса, отметил пропуск и выпроводил ее из кабинета. — Чертова писанина! — пожаловался он, пожимая Турецкому руку. — Когда же у нас будет, как в Америке? Сидит стенографист — тюк-тюк, и все готово! — Будет, — успокоил его Турецкий. — Когда обгоним Америку по производству мяса и молока на душу населения. — Утешил! — усмехнулся Яковлев. — Ну, разузнал что-нибудь в институте Осмоловского? Турецкий не успел ответить. В дверь постучали, всунулся Косенков: — Можно? — Вот что значит хорошее воспитание! Входи, — пригласил Яковлев. — Располагайся. Следователь Аркадий Косенков был похож на кого угодно, но только не на работника прокуратуры. Маленький, круглолицый, при всех своих двадцати пяти — двадцати шести годах тянущий уже килограммов на восемьдесят. В рыжеватых его волосах по бокам намечались залысины. И двигался он как-то замедленно, будто бы сонно. Но голос звучал бодро: — Я не опоздал? Час пик, в транспорте — битком народу. — В самый раз успел, — успокоил его Яковлев. — Александр Борисович только собрался рассказать о своих изысканиях. Давай, Саша, мы все — внимание. Когда Турецкий закончил свой рассказ, Яковлев, подумав, кивнул: — Немало. Почему вы с Меркуловым уверены, что убийц лаборантки предупредил именно оператор службы «02»? Им мог стукнуть и кто-нибудь другой. — Мог, — согласился Турецкий. — Но эта версия выглядит наиболее вероятной. Проверим. Нет — будем искать дальше. — Давай, Аркадий, твоя очередь, — предложил Яковлев. Рассказ Косенкова оказался дельным. Он выяснил, что в тот день, когда были убиты профессор Осмоловский и его лаборантка, в смене службы «02» работало девять девушек и молодых женщин и трое мужчин. Женщин Аркадий сразу исключил из сферы внимания. Такие дела — не для женщин. Или это должна быть такая Мата Хари, что это не могло бы не почувствоваться хотя бы по силе характера, которую никаким простодушием не скроешь. А женщины и девушки в операторской были самые обычные, обремененные детьми, семейными и личными неурядицами и добыванием хлеба насущного. Двое из мужчин тоже не вызвали подозрений: люди проверенные, работавшие в УВД по двадцать с лишним лет и дотягивающие до пенсии. А вот третий выглядел явно белой вороной. Валентин Голышев. Двадцать восемь лет. После Бауманского два года учился в русско-американском колледже со специализацией по компьютерам. Обучение там платное. Платил за него Мост-банк. Потом от его услуг отказались, штаты банка были уже заполнены. И он пошел оператором в «02». Взяли охотно, потому что квалификация очень высокая, а ставки там — ну, сами знаете. — И все-таки пошел? — спросил Яковлев. — Пошел, — подтвердил Косенков. — Работает там уже три года. Замечаний по работе нет. Холост. Живет в однокомнатной квартире на Ленинградском проспекте. Квартиру купил около года назад. Уже по новым бешеным ценам. Я бы назвал их крокодильскими. — Вот как? — оживился Турецкий. — Откуда ты это знаешь? — Заехал в РЭУ, спросил. — Но, может, родители ему помогли? — предположил Яковлев. — Отец у него инженер, мать бухгалтер. — Это становится интересным, — отметил Яковлев. — И весьма, — кивнул Турецкий. — Что еще? — Ездит на белой «пятерке». Правда, не новой. — Так у него и тачка есть? — Говорит, досталась по наследству. У него действительно отец с полгода назад умер. Но… — Косенков задумался, словно бы задремал. — Но? — поторопил Турецкий. — Машины-то у его отца никогда не было. И у матери тоже. — Точно? — спросил Яковлев. — Точно. Проверил в ГАИ. — Дальше? — Курит «Мальборо». — Пол-Москвы курит «Мальборо», — проговорил Турецкий. — А вы, между прочим, «Космос», — отозвался Косенков. — «Мальборо» стоит тысяч пять, а зарплата у оператора — тысяч семьсот — восемьсот. Да и то — с выслугой. — Нелишнее наблюдение, — согласился Турецкий. — Слушай, Аркадий, ты только, если можно, чуть поживее, а то мы здесь до утра просидим. — А мы разве куда-нибудь спешим? — удивился Косенков. — Так вот, в тот день Голышев в двух случаях вел себя не совсем обычно. Это мне девушки рассказали, его соседки, — у них компьютеры рядом стоят. Примерно в половине седьмого в кармане у него пискнул пейджер… — Так у него и пейджер есть, скажите пожалуйста! — прокомментировал Турецкий. — Простенький, цифровой, из самых дешевых. Говорит, фирма подарила в рекламных целях. Проверить это мне не удалось. Так вот, он посмотрел на дисплей, там был только номер, и сказал, что ему нужно срочно позвонить по личному делу. Но дежурным телефоном не воспользовался: вышел на улицу, позвонил, вероятно, из автомата. А когда вернулся, угостил соседок пиццей — заодно, говорит, купил. После этого, особенно к концу смены, после 21, он стал чаще вставать из-за своего компьютера и прохаживаться по операторской, будто разминаясь. А сам, как я полагаю, смотрел на экраны других операторов. Информация от лаборантки Осмоловского поступила на компьютер его соседки слева. Она еще сказала: «Господи, какой ужас!» Минуты через две он вдруг вспомнил, что забыл запереть машину, попросил девушек приглядеть за его экраном и быстро вышел. Вернулся минут через десять. На вопрос, не украли ли чего, отмахнулся: все в порядке, запер, просто показалось, что оставил открытой. В 24 смена кончилась, и все разъехались по домам. Вот и все, — заключил Косенков и вновь словно бы впал в дремоту. — Когда расспрашивал, сам-то подозрений не вызвал? — спросил Яковлев. — Но я же не у него спрашивал. В основном у девушек этих: как у вас тут да что, а если мне надо выйти, а если позвонить и все такое. А с самим Голышевым я почти и не разговаривал. Попросил разрешения посидеть рядом с ним, посмотреть, как он работает, — и только. Классно работает, ничего не скажу. Даже на мой комплимент не отреагировал. Вообще весь день он был как бы не в себе — это девушки отметили. Отшутился: вчера с друзьями слегка перебрал. А это было как раз на другой день после убийства профессора и лаборантки. — Пейджер, — проговорил Турецкий. — Вот в чем дело. Звонить можно откуда угодно, хоть из автомата. Фиксируется только получатель информации. Обратной связи нет. Поэтому он и пошел звонить на улицу. А вот как он дозвонился второй раз? Из автомата, допускаю. Но куда? На квартирный телефон? Сомневаюсь, что они такие звонки разрешают, слишком опасно, они не могут не исключать прослушки. — А у него радиотелефон в машине, — меланхолически сообщил Косенков. — А ты откуда знаешь? — встрепенулся Турецкий. — Ну, заглянул… случайно… Когда он отъезжал, сунулся к нему, спросил, не в сторону ли он Варшавки. Он сказал: нет. И уехал. Но радиотелефон я успел увидеть. — «Тайга»? — Нет, какой-то не наш. Крутая машина. Километров на пятьдесят, наверное, берет, не меньше. — А сразу почему не сказал? — возмутился Яковлев. — А вы не спрашивали. — Вот, значит, в чем дело, — подвел итог Турецкий. — Радиотелефон. Ни абонент, ни адресат не фиксируются. Разве что случайно кто на эту волну наскочит. Да и все равно не поймет, не открытым же текстом они общаются. — Это уже кое-что, — заметил Яковлев. — Остается всего один маленький вопросик: кому он звонил? Не так даже важно, кто ему звонил. А вот он кому — это сейчас вопрос номер один. — А если у него самого спросить? — предложил Косенков. — Прямо сегодня, у него как раз смена. — Так он тебе и скажет! — усмехнулся Яковлев. — Не скажет, конечно, — согласился Аркадий. — Но испугается. И побежит звонить своим. А если устроить прослушку его радиотелефона… технически это элементарно… Турецкий задумался: — У нас два пути. Один: установить за Голышевым наружное наблюдение, выявить все его связи… — Он может в прямой контакт со своими боссами не входить, — возразил Яковлев. — А может, личных контактов у него с ними и вовсе нет. Только время зря потеряем. — Резонно, — согласился Турецкий. — Значит, нужно воспользоваться идеей нашего молодого друга Аркадия. — А если Голышев вообще ни при чем и все это — лишь случайное стечение обстоятельств? — спросил Яковлев. — Значит, ничего и не будет, — ответил Турецкий. — Извинимся, и дело с концом. Только сдается мне: будет. И вот что еще, пожалуй, нужно сделать. Расспросы про звонки — мало. Нужно подбросить Голышеву более важную информацию. — Какую? — поинтересовался Косенков. Турецкий объяснил: — Я сегодня допросил Наталью Андреевну Иванову — завкадрами из НИИ, в котором работал Осмоловский. Часа два смотрела все муровские альбомы. Она же очень хорошо разглядела второго подозреваемого. — Опознала кого-нибудь? — спросил Яковлев. — Нет. Видно, он из тех, кто не сидел. Но фоторобот мы общими усилиями соорудили. Вот этот красавец! Яковлев и Косенков внимательно рассмотрели фоторобот. — Вот его-то мы Голышеву и покажем, — продолжал Турецкий. — И скажем, что убийца установлен и опознан. Надеюсь, Фемида простит нам это маленькое преувеличение. Тогда Голышеву будет что сообщить своим хозяевам. И срочно. — А если Меркулов не даст санкцию на прослушку? — усомнился Яковлев. — Почему не даст? Есть все основания подозревать Голышева в причастности к преступлению. Не очень, правда, веские, но есть. Меркулова я беру на себя. А ты, Володя, иди к Федорову и договаривайся насчет машины с соответствующим оборудованием. — Турецкий повернулся к Косенкову: — Звони в операторскую «02», вызывай Голышева. — В Генпрокуратуру или сюда? — уточнил Косенков. — Лучше, пожалуй, сюда. Через сорок минут все детали были утрясены. III Голышев вошел в кабинет Яковлева свободно, постучав в дверь коротко, скорее для приличия. И, уже войдя, спросил: — Я сюда попал? — Сюда, — подтвердил Яковлев. — Проходите. Голышев был немного выше среднего роста, подтянут, одет в хорошую фирменную джинсу. — Моя фамилия Яковлев, начальник второго отдела МУРа. Александр Борисович Турецкий, старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры, — представил Яковлев Турецкого. — А это — Косенков… — Мы знакомы, — перебил Голышев. — Наш стажер. — Нет. Аркадий Николаевич Косенков — следователь Мосгорпрокуратуры. А в вашей операторской он выполнял специальное задание. — Прямо детектив! — усмехнулся Голышев. Наглости ему было не занимать. — Я предлагаю вам на выбор два варианта разговора, — продолжал Яковлев. — Один — просто беседа, без протокола, когда мы понимаем друг друга и идем друг другу навстречу. Второй вариант иной… — Допрос? — предположил Голышев. — Вы считаете, для него есть основания? — По-моему, это вы так считаете. Но вы не ответили. — Да, допрос, — кивнул Яковлев. — А как насчет ордера? — Никаких проблем, — вмешался Турецкий. — Постановление о задержании вас в качестве подозреваемого появится немедленно — как только в нем возникнет необходимость. — Подозреваемого — в чем? — спросил Голышев. — В причастности к убийству профессора Осмоловского и его лаборантки. — Это вы так шутите? «Ну и нахалюга! — поразился Турецкий. — Но в самообладании ему не откажешь!» — Нет, не шучу. И вы сами это прекрасно знаете. — Что ж, давайте просто поговорим, — подумав, предложил Голышев. — Хотя я даже представить себе не могу, о чем мы с вами можем разговаривать. Не о политике же. — Совсем не о политике, — подтвердил Турецкий. — Два года вы учились в русско-американском колледже. Каждый месяц обучения там стоит двести долларов. Итого за два года, не считая каникул, — около четырех тысяч долларов. Не странно ли, что, затратив такую сумму, Мост-банк не обеспечил вас соответствующей вашей квалификации работой? — Они собирались. Но возникли свои проблемы. Вы же слышали: кризис банковской системы. — Слышал. Но нам известно и другое. Мост-банк только перечислял деньги колледжу, а за ваше обучение платила фирма… названия никак не могу запомнить… — «Риэлти-лимитед», — подсказал Косенков. — Причем она внесла все деньги за ваше образование вперед. После чего исчезла бесследно с вкладами примерно шестидесяти тысяч человек. Голышев пожал плечами: — Они оплатили мою учебу, и спасибо им за это. А что исчезла — я-то при чем: «Риэлти» — мелкая рыбешка по сравнению хотя бы с «МММ» или той же «Властилиной». К сожалению, в наше время это не редкость. — Кто вас связал с «Риэлти»? — Я уж и не помню. Они меня сами нашли. Пришли в деканат, я заканчивал Бауманский, попросили назвать наиболее талантливого студента. Почему-то назвали меня, хотя на этот титул я не претендовал. Они сказали, что им нужны классные специалисты по компьютерам и они гарантируют мне престижную и высокооплачиваемую работу после обучения в колледже. Кто же откажется от такого предложения? — Вас не удивило, что фирма лопнула? — Меня это огорчило. Еще больше огорчило, что меня не взяли и в Мост-банк. Пришлось вот идти на работу в милицию. — Кто вас туда рекомендовал? — Да как-то так вышло, само собой. Кто-то что-то сказал, посоветовал позвонить. Я как раз был без работы. И позвонил. Можно закурить? — Курите, — разрешил Турецкий. — Знаете, Голышев, насчет «Риэлти» вы можете мне любую лапшу на уши вешать. А вот то, что в Главное управление внутренних дел не принимают без солидной рекомендации даже на самую незначительную должность, — это мне досконально известно. Итак, кто вас рекомендовал в ГУВД. — Я не назову вам его фамилию. Этот человек слишком известен, чтобы вы тревожили его по пустякам. — Вы сделали ошибку, — предупредил Турецкий. — Мы его все равно найдем. — Найдите, — проговорил Голышев с полнейшим безразличием. — И допросите. Если у вас хватит на то полномочий, — с иронией добавил он. — Пойдем дальше. На какие средства вы купили квартиру? — Выиграл в казино. — Вот как? Вы часто играете в казино? — Нет, это было единственный раз. Зашел случайно, просто посмотреть. Поставил сто баксов на «зеро». Новичкам, говорят, везет. Вот мне и повезло. — Как же называлось это казино? — Так просто и называлось. «Казино», и все. — Где оно находится? — Находилось, — уточнил Голышев. — В районе метро «Щукинская». Сейчас его там нет, дом поставлен на реконструкцию. — И следовательно, подтвердить факт вашего легендарного выигрыша никто не сможет, — заключил Турецкий. — Машину вы тоже купили на этот выигрыш? Только не нужно про наследство, у ваших родителей никогда не было машины. — Ну, назанимал денег и купил. Продал столовое серебро — можете проверить в комиссионке. Мне очень хотелось иметь машину. — Покажите мне ваш пейджер. — Иметь пейджер — противозаконно? — Нет, — ответил Турецкий. Он повертел в руках маленькую коробочку и вернул Голышеву. — Но аренда пейджера, даже такого простенького, стоит восемьдесят долларов в месяц. А сколько вы получаете в милиции? — Вы хотите сказать, что я живу не по средствам? — Это я уже понял. Я хотел бы знать, на какие средства вы живете не по средствам. — Подрабатываю. — Как? — По-разному. — А конкретно? Голышев усмехнулся: — Коммерческая тайна. — Что ж, доверительного разговора у нас не получается, — констатировал Турецкий. — Разрешите мне… — сказал Косенков. — Давайте, Аркадий. Косенков придвинул свой стул к письменному столу, сонно посмотрел на Голышева, слегка даже зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью, и произнес неожиданно и твердо: — В тот день, когда были убиты профессор Осмоловский и его лаборантка, примерно в 18.30 вы получили вызов по пейджеру и вышли на улицу позвонить, как вы сказали, по личному делу. Кому вы звонили? — Вы же сами сказали: по личному делу. Одной знакомой. — Кто она? — Мне не хотелось бы ее называть, она замужем. — Благородно, — кивнул Косенков. — В тот же день в 21.20, после того как на «02» поступило сообщение от лаборантки Осмоловского о том, что она видела преступника и может его опознать, вы сделали вид, что забыли запереть машину, и вышли на улицу. Кому вы звонили? — Я действительно вышел проверить, не забыл ли я запереть машину. Я никому не звонил. Косенков положил перед Голышевым фоторобот, выполненный по показаниям Натальи Андреевны из отдела кадров НИИ. — Вы узнаете этого человека? Ответ Голышева прозвучал уверенно и, как показалось Турецкому, искренне: — Нет. Ни разу в жизни его не видел. — Он носит белую кожаную куртку и ездит на новой белой «БМВ», — подсказал Косенков. Насчет «БМВ» он блефовал, но исходил из того, что все бандиты предпочитают почему-то «БМВ», а так называемые новые русские — «мерседесы». — Повторяю: я не знаю этого человека. — Он — один из тех, кто убил профессора Осмоловского и его лаборантку, — снова вступил в разговор Турецкий. Голышев попытался разыграть возмущение: — Я в десятый раз слышу от вас про Осмоловского и лаборантку! Вы хотите обвинить меня в этих убийствах? Но это же нелепость! В тот день я до двенадцати ночи был на смене! Турецкий отложил фоторобот в сторону: — Завтра этот портрет будет вручен каждому постовому. И у нас не так уж много людей ездят на новых белых «БМВ». Так что мы найдем этого типа и без вашей помощи. А как нам видится все это дело, я вам сейчас расскажу. Преступникам не удалось убрать лаборантку Осмоловского сразу после убийства профессора. Они узнали ее адрес и телефон, но дома ее не оказалось, и мать не знала, где она. Вас вызвали по пейджеру и приказали отслеживать все звонки, касающиеся лаборантки. Они верно рассчитали, что она позвонит, как только узнает по телевизору о смерти профессора. Она и позвонила. Сообщила, где она, и телефон подруги. Пока ответственный дежурный посылал оперативную группу, вы вышли на улицу и сообщили убийцам координаты Нади. К сожалению, они среагировали быстрей, чем наши оперативники. Вот как все это было. — Это — по-вашему! — попытался защищаться Голышев. — Нет, так было в действительности, — спокойно возразил Турецкий. В кабинете стало тихо. — Безумие! — нарушил тишину Голышев. — Я вам все расскажу! Я найду дома адрес женщины, и она подтвердит. Я ей звонил дважды — сначала назначил свидание, потом отменил, потому что понял, что не успею заехать к ней после смены. Не было смысла: муж у нее работает в ночную смену и возвращается около шести утра. Она подтвердит, — повторил он. — Что касается заработков, я не хотел говорить, но я подрабатываю на машине — вожу пассажиров в Шереметьево-2 и в Москву. — Чужих там не любят, — заметил Яковлев. — Ко мне не пристают, — ответил Голышев. — Выручает милицейское удостоверение. — Для убедительности он даже показал красную книжку. — И сколько же вы там зарабатываете? — спросил Косенков. — Иногда сотню, реже — две. — Тысяч? Несмотря на напряженность ситуации, Голышев усмехнулся: — Долларов. На это я и живу. Я сказал чистую правду, можете проверить. Турецкий обернулся к Косенкову и Яковлеву: — Ну что? Сажаем? Или все же дадим ему шанс? — А сами вы как считаете? — спросил Косенков. — Посадить всегда успеем… Вот что, Голышев. Сейчас мы оформим протокол допроса вас в качестве подозреваемого и возьмем подписку о невыезде. Но завтра утром вы должны быть с этой своей дамой в Генеральной прокуратуре, в моем кабинете. А потом вместе со следователем Косенковым поедете в Шереметьево-2 и покажете ему людей, которые подтвердят, что вы там постоянно подхалтуриваете. Согласны? — Конечно, согласен! Завтра в девять утра я буду в вас! Когда все формальности были завершены, Голышев спросил: — Могу я теперь уйти? — Можете, — разрешил Турецкий. — На работу можете не возвращаться, — добавил Косенков. — Я предупредил, что вы задержитесь у нас до конца смены. Голышева словно бы выдуло из кабинета. Едва за ним закрылась дверь, Яковлев снял трубку внутреннего телефона, коротко бросил: — Вышел. Действуй! — И положил трубку. — Кому вы звонили? — спросил Косенков. — Капитану Софронову. Наш опер. Он будет вести «пятерку» Голышева. Ну что, вроде бы все грамотно получилось. Будем ждать информацию от Софронова. Капитан Софронов появился через сорок минут. Пока включал магнитофон и вставлял кассету, рассказал: — Он сразу рванул на Садовое и на старую Рязанку. Перед ярмаркой на Рязанке, там в это время пусто, остановился и вышел на связь. Дозвонился не сразу, поэтому частоту его радиотелефона мы засекли быстро. А теперь слушайте. Он включил магнитофон. Сквозь шорохи и трески помех донеслось: «— Мне Гарика, очень срочно. Пауза. — Слушаю. Кто это? — Ну, кому ты днем звонил. — Понял. Давай. — Они вышли на нас. — Что значит — на нас? — На меня. Просекли, что это я передал информацию о лаборантке. — Как? — В нашу операторскую послали мента. Под видом стажера. Точно ничего не знают, но догадываются, больше догадываются, поэтому и отпустили. — Хвоста не заметил? — Нет. Проверялся. Точно нет. — Что они знают? Только — точно, а не твои догадки. — Что информация просочилась из службы «02». — И подозревают тебя? — Да. Но доказательств у них никаких. Только косвенные: живу не по средствам, и все такое. — Все? — Нет. Показывали фоторобот какого-то парня. В белой кожаной куртке, рыжеватый. Знают, что ездит на белой «БМВ». Фоторобот составлен по словам какой-то кадры из НИИ, где работал Осмоловский. Он заходил к ней и узнал адрес и телефон лаборантки. — Что еще они о нем спрашивали? — Не знаю ли я его. Я сказал: нет. И я действительно его не знаю. — Вспоминай все! Почему они им заинтересовались? — Говорят, он один из тех, кто замочил Осмоловского и лаборантку. — С чего взяли? — Но он же расспрашивал в кадрах о лаборантке. Завтра, сказали, фоторобот будет у всех ментов Москвы. — Где ты сейчас? — На старой Рязанке. — Дуй в Ново-Косино, сверни к Николо-Архангельскому и жди меня. У главного входа. Сейчас буду». Неожиданно для всех Яковлев остановил запись и схватил трубку прямой связи с дежурным по городу. — Говорит начальник второго отдела МУРа подполковник Яковлев. Передать всем патрульным группам в районе Рязанки и Косино. Немедленно — к Николо-Архангельскому кладбищу. Задержать «Жигули» пятой модели номер… — он продиктовал номер, подсказанный Косенковым. — Водителя и пассажиров, если будут, арестовать. И доставить ко мне. Сверхсрочно! Он повесил трубку и включил магнитофон. Голос Голышева продолжал: «— Расспрашивали, кто меня рекомендовал в милицию. Довольно настойчиво. — Что ты им сказал? — Сказал: случайно, через знакомых». — Соврал, — прокомментировал Турецкий. — Значит, побоялся сказать правду. «— Они поверили? — настойчиво продолжал тот, кого Голышев в начале разговора назвал Гариком. — Не знаю. Сказали, что в ГУВД без солидной рекомендации не берут. И что они найдут этого человека. — Все, — подвел итог разговора Гарик. — Дуй, куда сказано. Жду. Конец связи». Запись кончилась. — Абонента не вычислить? — с надеждой поинтересовался Косенков. — Исключено. Единственное, что можно сказать, — он где-то в радиусе километров тридцати, — пояснил Софронов. — Судя по качеству связи и разным там помехам. — Ну, теперь только один вопрос, — помолчав, проговорил Турецкий. — Кто успеет быстрее: наши или они? Ответ они получили через полчаса. Доложил водитель патрульной машины: — В районе Николо-Архангельского кладбища обнаружены «Жигули» с указанными вами номерами. Водитель убит ударом ножа в спину. Никаких документов не обнаружено. Судя по всему, из машины вырваны приемник или радиотелефон. Ничего из похищенного не обнаружено. Продолжаем осмотр места происшествия. — Вот этого я и боялся, — признался Яковлев. — А что, одним гадом меньше, — меланхолически прокомментировал Косенков. — Ниточка оборвалась — вот в чем беда. — А это и не было ниточкой, — возразил Косенков. — Все равно они бы его убрали. Или приказали бы лечь на дно. А так мы, по крайней мере, одно знаем совершенно точно: откуда шла утечка. А то гадали бы, сомневались. — Что же мы имеем? — попытался подвести итоги Турецкий. — Голышев убит. Организация, судя по всему, очень мощная, с разветвленной системой, с прекрасной схемой связи. И конечно, очень богатая. Учить два года человека, чтобы внедрить его в ГУВД, — не каждый может себе это позволить. — Мне не совсем понятно зачем, — признался Косенков. — Такой случай, как с лаборанткой Осмоловского, — уникален. Неужели они держали его там именно для такой ситуации? — Нет, — возразил Яковлев. — Всякая информация из милиции может быть полезной: кто-то что-то сказал, кто-то проговорился про планы. Это даже важней. А с лаборанткой — им просто повезло. — А нам — нет, — сказал Турецкий. — Не гневи Бога, Саша, — возразил Яковлев. — Материала у нас — бездна. А еще два дня назад не было ничего. Установили, откуда пошла утечка, имеем фоторобот убийцы, описание второго. Это, по-твоему, мало? — Не очень-то я уверен, что твой оптимизм разделит Меркулов, — ответил Турецкий. — Ну что, Аркадий, пошли докладывать о своих успехах. — Половина одиннадцатого, — напомнил Косенков. — Меркулов, наверное, уже давно дома. — Если он возвращается домой раньше двенадцати — это для него почти праздник. Ждет нас. Приказал сразу же доложить. И вообще держать его в курсе всех подробностей. Это же дело у него на контроле. И генеральный все время интересуется. Они попрощались с Яковлевым и Софроновым и вернулись в Генеральную прокуратуру. Перед тем как войти в приемную Меркулова, Турецкий предупредил: — Если в кабинете Константина Дмитриевича включена настольная лампа — о деле Осмоловского ни слова. Понял? — Почему? — удивился Косенков. — Потому что в лампе «жучок». — В кабинете заместителя генерального прокурора — «жучок»? — поразился Косенков. — Да это же… Точно? — Точно. — Это же черт знает что! — Это не черт знает что, а грустная реальность наших мутных времен, — ответил Турецкий. Меркулов внимательно выслушал сообщение Турецкого, прокрутил пленку с записью разговора Голышева и Гарика. — По-моему, все грамотно, — проговорил он. — Мне только одно неясно. — Он кивнул на фоторобот предполагаемого убийцы. — Зачем сказали Голышеву про этого? — Чтобы они всполошились, — объяснил Турецкий. — Если это не их человек, значит, не их. Но наверняка их. Его же видела кадровичка. А кому еще нужна была лаборантка Осмоловского? А раз всполошатся, могут наделать ошибок. Что нам и требуется. — Резонно, — согласился, подумав, Меркулов. — Хороший фоторобот. Будем надеяться, что его кто-нибудь опознает. Это было бы большой удачей. Все, друзья мои, а теперь — по домам. А то наши жены вообще забудут, как мы выглядим. На следующее утро из оперативной сводки они узнали, кто ночью на кольцевой дороге белая «БМВ» последней модели на огромной скорости врезалась в асфальтоукладчик. Водитель был вдрызг пьян. Погиб мгновенно. По внешнему виду он полностью совпадает с фотороботом, который был роздан милиции. По номеру машины, хоть она и была куплена по доверенности, установили владельца. Им оказался житель подмосковного поселка Сергей Барыкин, 66-го года рождения, нигде не работавший. Жил один. Как говорил, занимался финансовым бизнесом. Образ жизни вел вызывающе роскошный. В картотеке МУРа не числится, не судим, не сидел. Ни в чем откровенно противозаконном не замечен. Часто привозил к себе женщин. Довольно часто бывал в ресторане «Русь». — Еще одна ниточка оборвалась, — констатировал Меркулов. — И очень важная. Чрезвычайно важная! — Рубят концы? — предположил Косенков. — Видно, здорово они всполошились. — Какие там концы! — отмахнулся Турецкий. — Скорее всего, чистая случайность. Пьяный вдрызг, ночью, на кольцевой. Там и днем-то ездить опасно — техники понагнали. — Но для чего-то ему нужно было ехать ночью по кольцевой? — ни к кому в отдельности не обращаясь, проговорил Меркулов. — Какая-то необходимость, вероятно, была? — У него уже не спросишь, — ответил Турецкий. Меркулов повернулся к нему: — Вот что, Александр Борисович. Съезди-ка ты на место аварии. Сам. И посмотри, что к чему. Может, какая зацепка и обнаружится. — Этими делами занимаются оперативники МУРа, — напомнил Турецкий. — Пусть и занимаются. А ты своими глазами взгляни. Не нравится мне эта случайность. Очень не нравится! — Можно мне поехать с Александром Борисовичем? — спросил Косенков. — Мне не часто приходилось работать на месте происшествия. Поучусь. — Учиться — это дело хорошее. Поезжайте, — разрешил Меркулов. — И вот что еще, Александр Борисович. Позвони Яковлеву: нужно срочно, сейчас же, послать людей в «Русь» и сделать снимки всех, кто там будет. Скрытно, конечно, телевиком или как там еще — они спецы, лучше знают. Всех, кто хотя бы мелькнет. В том числе и прислугу. Но особенно, конечно, гостей. Мне почему-то кажется, что нынешним утром там будет достаточно оживленно. Все. Берите машину — и на кольцевую. Вернетесь — сразу ко мне. Сведения, которые через два с половиной часа привезли в Генпрокуратуру Турецкий и Косенков, чрезвычайно озадачили даже видавшего виды Меркулова и опытных следователей по особо важным делам. ГЛАВА ПЯТАЯ I Весь день после возвращения из Риги Вадим провел в пустой квартире одного из своих знакомых, который уехал в отпуск и оставил ему ключи. Перед этим он заехал домой, договорился с соседкой, что она еще немного побудет с матерью, сказал матери, что у него, кажется, скоро появится интересная и денежная работа, сел в свой «Запорожец» и укатил в Москву. На всякий случай проверил: хвоста не было. Работа, которая ему в этот день предстояла, была кропотливой и заняла много времени: нужно было расшифровать пленки, внести в документы информацию, которой не было на кассетах, и все это переписать в двух экземплярах. Можно было бы, конечно, воспользоваться платным ксероксом, но Вадим не рискнул: слишком опасной была информация. Часам к четырем он закончил, наконец, работу, упаковал документы и кассеты в плотную оберточную бумагу. Получились две довольно увесистых папки. Теперь нужно было решить, что с ними делать. Говоря Марату о том, что его безопасность напрямую связана с этими документами, Вадим блефовал. Он не мог втягивать в это дело близких знакомых, их могли вычислить люди Марата, а доверяться малознакомым людям и вовсе было нелепо. Так что до этого дня Вадим хранил папки в хламе в своем гараже, но теперь нужно было придумать что-то более эффективное. Что? Или — кто? И вдруг Вадима осенило: Петрович! Ну конечно же! Кому придет в голову искать документы у участкового милиционера? И довериться ему Вадим мог вполне. Он оказался прав. Вначале Петрович принял слова Вадима за шутку, но, когда Вадим рассказал ему об убийстве Лехи-мочалки и даже сводил за гаражи и показал спрятанную и упакованную в полиэтиленовый пакет бутылку с остатками «Смирновской», отношение участкового к словам Вадима резко изменилось. Было здесь для Вадима еще одно удобство. Если с ним что-нибудь случилось бы, Петрович узнал бы об этом сразу и без всяких условных знаков. — Что ж, давай, — сказал он, убедившись, что для Вадима все это очень важно. Пакет, адресованный Меркулову, он принял с уважением. А вот документы, которые он должен был бы передать в посольство Израиля, вызвали большие его сомнения. — Да ты что, израильский шпион, что ли? Вадим засмеялся: — Похож я на израильского шпиона? Да и что ему делать в наших краях? Ему стоило большого труда убедить Петровича, что в этом деле, в которое он оказался втянутым случайно (и это была чистая правда), интересы России и Израиля совпадают. — Какие интересы? — не отставал участковый. — Этого я вам сказать не могу. Пока, — добавил Вадим. — И если вы мне верите, поверьте и на этот раз. — Наркотики? — предположил Петрович. — Хуже, — возразил Вадим. — Гораздо хуже. — А что может быть хуже? — Я вам потом скажу. Честное слово, — пообещал Вадим. — Что ж, давай твои бумаги, — согласился наконец Петрович. — Только куда же их сунуть? Не дай Бог, моя наткнется или Наташка. — А куда вы от жены водку прячете? — подсказал Вадим. — Верно! — обрадовался Петрович. — Надежное место, ни разу не находила! Он открыл верхнюю деку старого пианино, на котором последний раз играли сто лет назад и которое теперь пришло в полную негодность. В глубину инструмента он и погрузил папки Вадима. Для верности прикрыл кипой старых газет. — Порядок! Усмехнувшись, извлек оттуда же початую бутылку «Столичной». — Не примешь граммулечку? — Нет, мне еще ехать, — отказался Вадим. — А мне еще рано, — с сожалением констатировал Петрович. — После восьми — можно. А сейчас — сразу унюхает. Ну, давай, счастливо тебе, шпион. Ехать-то куда собираешься? — Хочу своих отвезти в деревню. На лето. Чего им здесь в пыли киснуть. — В Перхушково, откуда ты картошку возишь? — поинтересовался Петрович. — Да, туда, все-таки свои люди, присмотрят, помогут. — Так ты и жену с дочерью и мать увозишь? А на что жить будут? — Ну, немного я подкопил, хватит на пару месяцев. Да и жизнь там дешевая, не город. — Это ты верно решил, — одобрил Петрович. — Я всегда говорил: нормальный ты парень. Вот даже развелся, а о дочери не забываешь. Ну, счастливо. Слушай, а если спрашивать про тебя будут? — Так и скажите: увез своих в Перхушково. К вечеру вернусь… Хотя куда-куда, а в Перхушково он ехать даже не собирался. Так. Одно важное дело было сделано. Оставалось второе. Он уже вывел свой «запор» из гаража и закрывал ворота, когда подкатила серая «семерка» Марата. За рулем был Николай, а рядом, с трудом умещаясь в кресле, сидел Алик в своем обычном сером костюме и с мокрым от пота лицом. Жестом Алик пригласил Вадима в машину. Когда тот оказался на заднем сиденье, Алик молча вытащил из кармана пачку долларов, завернутых в прозрачный целлофан, и протянул их Вадиму. — Здесь двадцать пять штук. «Зеленых». Твоя доля. — Двадцать пять — моя доля? — переспросил Вадим и вернул деньги Алику. — За такие бабки пусть Марат сам решает свои проблемы. А я за эти гроши подставляться не буду. — Подставляться — кому? — не понял Алик. — Не знаешь? У Николая спроси. Николай усмехнулся. — Я по тебе даже соскучился, — проговорил он. — По твоим фокусам. — Хорошо, — кивнул Алик. — Это — аванс. Ты нам отдаешь груз, а когда заказчик с нами рассчитается, получишь еще столько же. — Пулю в лоб я получу, когда отдам груз, — без обиняков заявил Вадим. — Деньги полностью на бочку — и груз ваш. Так Марату и передай. — Ну и наглец же ты, парень, — покачал головой Николай. — Вроде и не дурак, а не понимаешь, с кем имеешь дело. — Потому и не дурак, что понимаю. И поэтому до сих пор жив, а не валяюсь в карьере. Или еще где. С простреленной башкой, как профессор Осмоловский. А ловко ты его, — обратился Вадим к Алику. — Одним выстрелом! — Ты что несешь?! — Сквозь пот на лице Алика проступила мертвенная бледность. — С чего ты взял, что я стрелял в Осмоловского? — А я в это время под профессорским столом сидел, — искренне ответил Вадим. — И видел, как после выстрела ты вернулся и вырвал из принтера распечатку. Только вот дискету забыл вынуть. А это, Алик, непростительная ошибка. Алик, казалось, лишился дара речи. — Ну, хватит, — прервал молчание Николай. — Берешь бабки? — Нет. Все деньги за весь груз. — Отдай! — кивнул Николай Алику. Тот прибавил еще пачку долларов такой же толщины. — Другое дело, — констатировал Вадим. Он не стал пересчитывать деньги, лишь пролистнул пачки, чтобы убедиться, что это не кукла. — Груз, — напомнил Николай. — За ним мне нужно ехать. — Вот и поехали. — Нет. Поеду я один. — Интересное дело! — возмутился Николай. — Деньги сейчас, а груз вечером? — Вот именно, — подхватил Вадим. — Если я привезу груз, где гарантии, что вы мне заплатите? А так я хоть бабки сохраню. — Но если груза не будет, — с угрозой проговорил Николай. — Это я понимаю не хуже тебя, — уверил его Вадим. — Куда доставить груз? — В «Русь». — Буду около двенадцати ночи. — За ним так далеко нужно ехать? — спросил Алик, слегка пришедший в себя и снова начавший обильно потеть. — Нет, — ответил Вадим. — Просто мне еще нужно заехать кое-куда. — Предупредил: — Никаких хвостов. Замечу — договор теряет силу. А замечу. — Заметит, засранец, — подтвердил Николай. — Глаз у него — ватерпас. — Выйди-ка из машины, — попросил Алик. Пока Вадим занимался своим «запором», Алик, вероятно, проконсультировался с Маратом и получил добро. — Ну что, обо всем договорились? — спросил Вадим, вернувшись в машину. — Обо всем, — кивнул Алик. Он не сказал ему, о чем именно он договорился с Маратом. Но и Вадим не сказал ему, что никакого груза передавать им не собирается. Так что они были квиты. Едва выскочив на Рязанку, Вадим приметил зеленый 412-й «Москвич», который явно двигался ему вслед. Он усмехнулся: сообразили наконец, что слежку нужно устраивать не на бросающихся в глаза «бээмвухах»! Преследование — другое, конечно, дело. Но и это Вадима не очень-то беспокоило. Свой ушастый «запор» он купил давно, больше десяти лет назад, еще когда работал в НАМИ и заканчивал автодорожный институт на заочном. «Запор» и тогда был уже не новый, помят в аварии и поэтому достался Вадиму почти за бесценок. Кузов он привел в порядок довольно быстро, а вот с двигателем пришлось повозиться. Благо возможностей для экспериментов было в цехах НАМИ хоть отбавляй. Когда все резервы заводской конструкции были исчерпаны, «запор» уже мог давать до ста двадцати километров в час. Но и на этом Вадим не остановился. Интерес, конечно, был уже не практический, а чисто спортивный. Проблему дальнейшего форсажа решил турбонаддув. Трудней пришлось с охлаждением, но и эту задачу — всем цехом — решили. И когда «запор» на пробном испытании набрал скорость в сто километров всего за шесть секунд, Вадим закончил эксперименты. Так что на трассе он вполне мог потягаться если не с «порше», то уж с «мерседесами» и «бээмвухами» точно. А про старый «Москвич» и говорить нечего. Но Вадим понял, что вопрос нужно решать кардинально. Мало ли, пробка какая-нибудь на дороге — не отвяжется. Поэтому Вадим затормозил на обочине и, когда зеленый «москвичонок» поравнялся с ним, поднял руку. Машина остановилась. За рулем сидел молодой парень в простенькой футболке и курточке. Только на шее его белела полоска незагорелой кожи — от толстой золотой цепи, какие носили многие из кадров Марата. — Мы же договорились — никаких хвостов! Не ясно было сказано? Или до тебя не дошло? — Да ты что?! — запротестовал парень. — Я тебя знать не знаю! Но Вадим не стал вступать в дискуссию. Он открыл капот, выдернул крышку прерывателя вместе с высоковольтными проводами и разбил ее о крыло. — Вот теперь загорай! Заглянул в бардачок — радиотелефона не было. — Автомат — на посту ГАИ. Вон, за эстакадой! — показал Вадим. — Иди и звони Марату: если он еще раз нарушит наше условие, хуже будет ему, а не мне. Понял? Чего ты ждешь? Подвозить я тебя не собираюсь! Уже тронувшись с места, он посмотрел в зеркало заднего вида: парень тормознул попутку и залез в салон. А у поста ГАИ поспешно вскочил в телефонную будку. Можно было продолжать путь свободно. Даже если Марат вышлет другую машину или машины, они его не засекут: слишком большой город Москва. Бывшая жена Вадима, Рита, с которой он развелся семь лет назад, работала в парикмахерской в районе Птичьего рынка. Когда подъехал Вадим, она заканчивала смену. Разговор, как и предполагал он, оказался трудным. Во всех своих женских бедах она считала виноватым Вадима, сгубившего ее молодость. Деньги, которые он мог платить, принимала едва ли не с презрением, а общение его с дочерью Аленкой старалась свести до минимума, хотя Вадим дочку любил и она его, похоже, любила тоже. Сначала об отъезде в деревню Рита и слышать не хотела. Дочь сорвать со школы до окончания учебного года! Хотя, по мнению Вадима, три-четыре недели ничего не решали, тем более что Аленка из-за постоянных простуд сидела в основном дома. А самой лишиться работы? Отпуск у нее только в августе. Где сейчас другую работу найдешь? Это был второй ее аргумент. Через полчаса препирательств Вадим понял, что решить проблему можно только одним путем. Он вынул из-за пазухи один из пакетов, которые передал ему Алик, развернул и отсчитал пятнадцать стодолларовых купюр. — Здесь — полторы тысячи баксов, — сказал он. — На первом время хватит. А потом подброшу еще. При виде толстенной пачки «гринов» в пакете глаза Риты округлились от изумления. — Ты нашел работу в фирме? Наконец-то! Я за тебя очень рада! — сказала она, и Вадим уловил в ее голосе нотки нежности, которые он слышал только в первые, самые счастливые годы их жизни. — Да нет. Просто время от времени граблю банки. — С тобой невозможно разговаривать серьезно! — возмутилась Рита, но деньги взяла и согласилась на все его условия. Поинтересовалась: — Поедем в Перхушково? — Ну, примерно, — неопределенно ответил Вадим. Они заехали домой к Рите, она жила в коммуналке неподалеку от работы, взяли Аленку и необходимые вещи, затем проскочили к Вадиму, погрузили в машину мать, а ее инвалидную каталку — на верхний багажник «Запорожца». Мать очень обрадовалась неожиданному разнообразию жизни и встрече с дальними родственниками в Перхушкове. Однако, выехав из своего предместья на МКАД, Вадим свернул не на Горьковское шоссе, по которому надо было ехать в Перхушково, а проскочил к Ярославке. — Куда мы едем? — всполошилась Рита. — Куда надо, туда и едем, — ответил Вадим, не склонный обсуждать с ней насущные проблемы своей нынешней жизни. «Запорожец» он не гнал, по привычке экономя бензин, держал скорость в пределе 70–80 километров и через час повернул с Ярославки на бывший Загорск, а с недавнего времени — Сергиев Посад, миновал этот пыльный, знаменитый своей лаврой городишко и направился к сторону Калязина. Весна уже вступила в свои права, березы светились зеленой нежной изморосью, дорога то входила в хвойные таинственные леса, то выливалась в неохватные полевые просторы. — Дай порулить! — попросила Рита. — Некогда, — попытался отказать ей Вадим. — Ну дай! Жалко, что ли? Сто лет не каталась! — настаивала она. — Ну, Вадик! Пожалуйста! Вадим уступил. Рита очень прилично водила машину, аккуратно, как все женщины, но и не без некоторой, в пределах разумного, лихости. Права она получила давно, как только Вадим закончил доводить до ума «Запорожец», ездила охотно, они даже ссорились иногда из-за того, кому нужней машина: ей — по магазинам, или ему — на работу или в поселок к матери. Чаще Вадиму удавалось настоять на своем: больно уж долго было тащиться ему на работу на городском транспорте и — что важней — по дороге иногда удавалось подработать три-четыре рубля на бензин. От Сергиева Посада до Калязина было около ста километров. На подъезде Вадим сменил за рулем Риту и, не заезжая в город, свернул направо. Он знал, куда едет. Когда-то очень давно Вадим был в гостях у своего приятеля в деревне километрах в двадцати от Калязина — города, все предместья которого были затоплены Рыбинским водохранилищем. Там еще над водой торчала колокольня, хорошо видная с шоссе и вызывавшая у Вадима смешанные чувства: от ненависти к тем, кто загубил эту землю, до щемящей нежности оттого, что она все-таки уцелела. Он и сейчас, хотя времени было в обрез, не отказал себе в удовольствии приостановиться перед мостом на пригорке, откуда хорошо была видна звонница, и несколько минут смотрел на мутную от ветра рябь залива, на колокольню и теплоход, огибающий ее слева. Потом двинулся дальше. Они немного поплутали по узким, но хорошо заасфальтированным дорогам, свернули на глинистый проселок и примерно через час нашли то, что было нужно. Глухая, в два десятка домов деревенька стояла на берегу небольшой речки со странным названием Жабня, по ней два раза в сутки ходил небольшой теплоход, и на нем, если бы возникла нужда, можно было быстро добраться до Калязина, не связываясь с автобусами. Поездка заняла много больше времени, чем Вадим ожидал. Пока нашли подходящую деревеньку, пока в этой деревне нашли приличную избу, удобную для жилья, пока договаривались с хозяевами и устраивались со своим нехитрым скарбом, уже заметно стемнело, и назад Вадиму пришлось ехать гораздо медленнее, чем он рассчитывал: дорога была узкая, темная, со множеством закрытых поворотов. Домой он вернулся около девяти вечера. На скамейке в скверике перед подъездом попыхивал своей «Примой» Петрович. — За тобой приезжали, — без всякого вступления сообщил он, и даже в темноте чувствовалось, что он не на шутку встревожен. — Кто? — спросил Вадим. — Те. На «Ниве» и «семерке». Верней, не к тебе. К матери. Вроде бы какое-то лекарство ей привезли. Очень расстроились, что не застали. Расспрашивали, куда ты их увез. Я-то промолчал: не знаю. А наши бабки — сам же их знаешь, тут же все выложили: и где это Перхушково, и что там у тебя за родня. Плохо дело, Вадим! Они за ними поехали. И за Ритой твоей, и за Аленкой тоже. — Все в порядке, Петрович, — успокоил участкового Вадим. — Я их не в Перхушково отвез. — А куда? — Совсем в другое место. Всю область перероют — все равно не найдут. — А вот это ты молодец! — обрадовался Петрович. — Ну, молодец, ничего не скажу! А дело-то, я смотрю, серьезное, — заключил он. — Я как-то и верил в это, и не верил слишком-то. А теперь вижу: не шутки. Ох не шутки! Так что рассчитывай на меня, если что. Чем смогу, помогу. — Спасибо, Петрович. Вы мне и так уже здорово помогли. Дома Вадим сбросил куртку, вытащил из карманов и из-за пазухи баксы и пересчитал. Без полутора кусков, отданных Рите, было ровно десять пачек по пять тысяч в банковской упаковке. И купюры были новые, с защитной полоской, последних лет выпуска. Явно не фальшивые, чего Вадим слегка опасался. Следовало бы их как следует припрятать, лучше всего в гараже. Но снова тащиться в гараж не хотелось, Вадим решил: успею. Он заварил крепкого чая, перекусил чем было, потушил свет и, не раздеваясь, лег лицом вниз на диванчик и стал думать. В таком положении ему обычно думалось лучше всего. А подумать было над чем. Что означал приезд людей Марата с целью похитить мать, Аленку и Риту? Ежу ясно: подстраховаться — чтобы наверняка получить у Вадима груз. Значит, планы Марата изменились. Вадим представлял себе прежний ход его мыслей. Заплатить ему как бы его долю, взять груз. Баксы сразу отнять или чуть позже. Взять Вадима под колпак — узнать, где он хранит документы. Это могло занять немало времени, но спешить Марату было некуда. Теперь, значит, появилась необходимость в спешке. Причем острая. Что за это время могло измениться? Только одно: приехали люди аль-Аббаса. II Люди аль-Аббаса, как и было оговорено, прилетели рейсом из Риги в 18.20. На встречу их отрядили Алика как человека солидного и представительного и Люську — в качестве гида. Она уже отлежалась после общения с Гариком, а остатки синяка под глазом умело закрыла макияжем. Платье с вызывающим декольте, которое она было надела, Марат забраковал. Строгий светлый костюм, минимум побрякушек — все. — Они и так оценят твои прелести, не сомневайся, — успокоил ее Алик. — Конечно, если это их заинтересует. Уехали на «Ниве» Алика. Едва машина скрылась из виду, Марат вызвал Николая: — Заводи. Проскочим через город. Успеем раньше них? Они по кольцевой поедут. — Обижаешь, шеф, — ответил Николай. — По кольцевой-то они будут дольше ехать — везде реконструкция, пробки. Обычно Николай не задавал лишних вопросов, но тут не удержался: — А зачем нам туда, шеф? Их же сюда привезут, в «Русь». — Зачем? — повторил Марат и признался: — Сам не знаю. Хочу на них посмотреть. Со стороны. Со стороны многое виднее. — Резонно, — согласился телохранитель. Они приехали в Шереметьево минут за сорок до прибытия рижского рейса, оставили машину на площадке перед залом вылета, чтобы не светиться, и спустились вниз, в зал прилета. Алик и Люська появились минут через двадцать и сразу поспешили к справочному бюро. Вероятно, Люська выяснила, что рейс еще не прибыл и не задерживается, и развеселилась. Она потащила Алика к бару, вытребовала себе шампанского, Алик же, как всегда, ограничился боржомом. Николай и Марат выбрали удобное место на лестничной клетке, откуда хорошо был виден и зал ожидания, и выход из таможни, где толпились люди, через щели выглядывая знакомых. Рейс из Риги прибыл точно, минута в минуту. Часть пассажиров осталась ждать багаж, а те, кто летел налегке, двинулись через кордоны пограничного контроля и таможни. — А как они их узнают? — обеспокоился Николай за Люську и Алика. — Мне думается, узнают, — отозвался Марат. — В конце концов, фамилии известны и есть справочное по радио. Узнают! — с каким-то странным, удивившим Николая выражением повторил он. — А вон они! — минут через десять сказал он и кивнул в сторону «зеленого» коридора, по которому шли пассажиры рижского рейса. Их было немного, человек двадцать, но и среди этого разношерстного люда взгляд невольно выделял этих двоих. Один был под метр восемьдесят, с ровно загорелым лицом. Из-под простенькой футболки с незатейливым рисунком выпирали мощные бицепсы. Были на нем белые кроссовки, обтрепанные на обшлагах «варенки», через плечо небрежно свисала какая-то курточка, он помахивал спортивной сумкой. Второй был словно бы полной его противоположностью: среднего роста, изящный, в щегольском, сером с искрой, костюме, с серым кейсом в руках. Лицо с довольно правильными чертами обрамляли светлые волосы, почти до плеч, как носит молодежь, хотя ему было явно под сорок, как и его товарищу. Но, несмотря на полное внешнее несходство, было в них что-то общее. Марат попытался понять что. Свобода, с которой они двигались в толпе, словно бы не замечая остальных пассажиров и как бы лишь взглядом заставляя их расступаться и уступать им дорогу? Не то. Они не толкались, никуда не спешили. Полное отсутствие хоть какого-либо интереса к окружающему? Да на что там, собственно, было смотреть? Для человека, часто бывающего за границей, все эти наши фри-шопы не могли представлять ни малейшего интереса. Дело было в чем-то другом. Марат наконец понял в чем: от них обоих исходило ощущение какой-то необычной внутренней силы и опасности. Их обходили, их сторонились, чтобы не задеть ненароком, потому что и те люди, что двигались рядом с ними по «зеленому» коридору, наверняка ощущали ту же силу и ту же опасность. Их обособленность не укрылась и от внимания таможенников. Один из них преградил им путь и, судя по жесту, пригласил к стойке для проверки багажа. Они подчинились с полным и естественным безразличием. Багаж, вероятно, оказался в полном порядке, поэтому через пять минут они уже вышли в зал ожидания, где в толпе встречающих стояли Алик и Люська. Они тоже сразу узнали приезжих и с улыбками двинулись им навстречу. — Поехали, — скомандовал Марат. — Не нужно, чтобы они нас засекли. Николай не понял, кого он имел в виду — приезжих или своих, но молча подчинился. Они боком, вдоль стены, вышли из зала и поднялись по пандусу вверх, к «семерке» Марата. — Ну? — спросил Марат, когда они отъехали от аэровокзала. — Да, — неопределенно протянул Николай. — Кадры. У нас таких нет. — А нам такие и не нужны, — заметил Марат. — Почему? — Слишком заметны. — А им, может, такие и нужны именно потому, что заметны? — наугад спросил Николай. И тут Марат понял, что его озадачило и — он отдавал себе в этом полный отчет — не на шутку встревожило. За этими двумя он вдруг, после случайного замечания Николая, не понял, но всем своим нутром ощутил страшную, напугавшую его во время встречи с аль-Аббасом силу, беспощадность и кровавую жестокость государства, которому служил аль-Аббас, а через него — и эти двое. Да, не боевики, даже не киллеры, а оружие устрашения. Марат вспомнил вспученные от ненависти глаза Аббаса и его встопорщенные усы. И его слова: «Весь мир должен знать, как мы расправляемся с врагами нашей родины! Весь мир!» И если у Марата еще были какие-то надежды договориться с этими ребятами: мы вам груз, а вы нам оставите Вадима, — от этих надежд не осталось и следа. Это — не люди. Машины устрашения и убийства. Они ничего не решают, только детали, все главное за них решают другие. Это решение уже принято, и его ни отменить, ни изменить. «Что ж, придется идти на самый крайний вариант», — понял Марат. Судьба Вадима была решена. — Гарика! — приказал Марат Николаю. Тот набрал номер. — Хорошо меня слышишь? — Прекрасно, шеф. — Немедленно пошли ребят к нашему общему другу. С которым я на экскурсию в Ригу летал, понял? — Понял, шеф. — Взять его мать, его бывшую жену и дочь и привезти в известное тебе место. — Но мать же у него парализована, — возразил Гарик. — Твои проблемы. Возьми «Ниву» или микроавтобус. Обращаться хорошо, но глаз не спускать. И снять на видео пленку. Понял зачем? — Понял. А с самим? — Немедленно найти — и в подвал. Теперь будет тебе работа. — А я вам и раньше это предлагал, — не удержался от упрека Гарик. — Заткнись и слушай. Пока просто пусть сидит. Когда нужно начать с ним работать — скажу. Все, действуй. Марат положил на место трубку. — Вадим уехал, — напомнил Николай. — Сказал, что вернется часов в двенадцать ночи. Алик же вам звонил, мы с ним бабки ему возили. — В самом деле, — согласился Марат. — Выскочило из головы. Ну, возьмем, когда вернется. Дай-ка мне Ирину. Николай связал шефа с «Русью». — Ирочка, мой фрак еще моль не съела? — поинтересовался Марат. — Ну что вы, мы за этим следим. — Так приготовь мне его. И ребятам. У кого есть фраки — пусть наденут. А остальные чтобы были — как джентльмены из английского клуба. — Большой прием? — поинтересовалась Ирина. — Не большой, но чрезвычайно важный. Стол — по высшему классу. — Ясно. — Гарик там далеко? Дай-ка мне его. — Слушаю, шеф, — раздался голос Гарика. — Я вспомнил, что наш общий друг уехал, а дома будет вечером. Часов в десять пошли Сергуню, они знакомы, пусть пасет. И как только наш друг появится… — Ясно. Все? — Все. — Будет сделано в лучшем виде. Все в порядке, шеф, мы держим ситуацию под контролем. Но когда через полчаса Марат вернулся в «Русь», выяснилось, что слова Гарика были, мягко сказать, некоторым преувеличением. Едва «семерка» Марата остановилась на своем месте на площадке перед баром, к ней подбежал Гарик и открыл дверь. — Шеф, ни матери, ни жены, ни дочери Вадима дома не оказалось. Он увез их в Перхушково, к дальней материнской родне. Это километров пятьдесят по Горьковскому шоссе и километра три вбок по проселку. — Ну и? — спросил Марат. — Мы тут же послали туда три машины. Вот-вот должны вернуться. Час туда, полчаса там, час обратно. Марат вылез из машины, потянулся, разминаясь, и проговорил, обращаясь не к кому-то конкретно, а как бы вообще: — Что-то у нас, друзья мои, не клеится. Прокалываемся. И слишком часто. В чем дело, как думаете? Высказывайтесь, не стесняйтесь. Я внимательно выслушаю все замечания. — Миндальничаем, — поделился своим убеждением Гарик. — Этого Вадима нужно было сразу в подвал — и никаких проблем сейчас бы не было. — Николай? — спросил Марат. — Расслабились. Противники мелкие. Поэтому и подготовка хилая. Даже Вадим дает нам десять очков вперед. А какая подготовка у этих, из Риги, я и думать боюсь. Мы перед ними щенки. Они наверняка прошли курс где-нибудь в лагере палестинцев или где там. А уж там учат, я думаю, как надо. Не хуже, наверное, чем в нашей «Альфе». — Может, нам наших людей в «Альфу» пристроить — на стажировку? — с иронией поинтересовался Марат. Николай ответил вполне серьезно: — А это было бы совсем не худо. Неизвестно, как на это намерен был прореагировать Марат, так как в этот момент к «Руси» подкатили три пропыленные, заляпанные по бокам глиной проселочной дороги «шестерки». Старший доложил: — Шеф, в Перхушкове Вадима нет и не было уже с неделю — в последний раз за картошкой приезжал, и больше его никто не видел. Всех опросили, даже все дома обошли — там их всего штук сорок. Прошли по кольцевой до Ярославки. Спрашивали, не видел ли кто из ментов красный «Запорожец» с инвалидной коляской на верхнем багажнике. Менты не видели, а на заправке на Ярославке вспомнили: был. Залил полный бак и две канистры. И уехал по Ярославке. — И вы что? — Значит, поехал куда-то в другое место. И далеко: полный бак, две канистры. Как его искать? Вот и вернулись. — Значит, снова прокол, — констатировал Марат. — Сделал нас Вадим. Как школьников. Ты прав, — обратился он к Николаю. — Ни черта мы не готовы к серьезной работе. — А работа с этими, от Аббаса, будет ой какой серьезной, — заметил Николай. — Что ж, придется учиться, — заключил Марат. — Сейчас у нас последняя зацепка — сам Вадим. Если и его упустим… Гарик, две машины к дому Вадима. Для страховки. Но — в незаметном месте. Может, на выезде. Может засечь. А возьмет Вадима Сергуня, они знакомы, соседи, так что подозрений не вызовет. Часов в десять вечера чтобы все были там. На случай, если он вернется раньше двенадцати. Все ясно? — Будет сделано, шеф, — заверил Гарик. — Сам поеду. — Нет, — возразил Марат. — Ты мне здесь будешь нужен. Пошли самых надежных ребят. — Самый надежный — это я сам, — попытался возразить Гарик. — Зачем я вам здесь? Ну прием. Торжественный, понимаю. Но Вадим важнее. — Мне нужно, чтобы во время приема ты был рядом, — объяснил Марат. — Я хочу, чтобы ты их увидел. К тому же они наверняка захотят получить оружие. А по этому делу ты у нас главный специалист. Гарику ничего не оставалось, как подчиниться. — Фрак не забудь надеть, — напомнил Марат. — А это-то зачем? — удивился Гарик. — Не знаю, — признался Марат. — Но чувствую — лишним не будет. — С удовольствием, — согласился Гарик. — Давненько не носили мы фраков. Только вот куда кобуру сунуть? — озаботился он. — Под фраком заметно будет. — Никакого оружия, — приказал Марат. — Только у внешней охраны. Мы с ними в перестрелку вступать не собираемся. — А если вдруг возникнет необходимость? — спросил Гарик. Марат усмехнулся: — Ты даже рукой шевельнуть не успеешь, как будешь трупом. Не обижайся. Просто ты их не видел. А я видел. Приехали на «Ниве» Алик с Люськой. Доложили: встретили по всей форме, документы у них в полном порядке. Устроили в гостиницу «Украина», они попросили двухместный люкс. Платили сами, нам не разрешили. В «Рента-кар» взяли напрокат красный «БМВ» с откидным черным верхом. И еще одну машину — тринадцатую модель «Жигулей», никакую. Высокий, видимо, хорошо разбирается в машинах: проверил обе за пятнадцать минут, «Жигули» велел сменить, резина ему не понравилась — лысая. Дали с новой. Сказали, что приведут себя в порядок, примут душ и приедут в «Русь». Сами. Москву, говорят, хорошо знают. Единственное, что пришлось объяснить: как от кольцевой попасть в «Русь». Приедут на «бээмвухе», менты на въезде предупреждены. Все. — Ну и что вы о них скажете? — поинтересовался Марат. — Блондин — бабник, — поделилась своими наблюдениями Люська. — Поцеловал мне руку, купил цветы. Орхидеи, между прочим. С ним бы я смогла поработать. Марат перевел взгляд на Алика: — Твое мнение? — Гангстеры, — коротко ответил тот. — Даже хуже. Хотя я понятия не имею, что может быть хуже. Марат с удовлетворением отметил, что в своей оценке он не ошибся. Просто Алик не знал всех подробностей дела и потому не мог сказать, что может быть хуже, чем просто убийцы. А Марат знал. — Что ж, готовимся к приему, — проговорил он. — Никакой фени, не говорю уж о мате, никаких лишних стопарей. Никаких лишних разговоров. Всем все ясно? Всем было все ясно. Около восьми вечера наружная охрана сообщила, что к «Руси» свернула красная «бээмвуха» с откинутым черным верхом. Марат со всеми приближенными вышел на лужайку перед баром. Зеленая трава уже вовсю перла из парной земли, и площадка перед баром выглядела не хуже, чем ухоженный английский газон. Хотя Марат мог об этом только догадываться, потому что в Англии никогда не был. За рулем «БМВ» сидел блондин. Его манера езды напомнила Марату Сергуню: тот так же обваливался на дверь и старался быть словно бы не внутри машины, а снаружи. И так же курил «Мальборо». К тому моменту, когда красная «БМВ» гостей припарковалась на площадке возле «Руси», все приближенные Марата уже стояли на зеленом газоне, и все это — как оценил сам Марат — выглядело вполне респектабельно. — Мистер Марат — мистер Родригес, — представил Марата Алик. — Мистер Марат — мистер Сильвио, — представил второго, светловолосого. — Спасибо за прием, — коротко отреагировал Родригес. — Вы всегда встречаете гостей во фраках? — поинтересовался тот, кого Алик назвал Сильвио. — Только почетных, — ответил Марат. — Мы рады приветствовать вас и в вашем лице — многоуважаемого господина аль-Аббаса. Мы высоко ценим доверие, которое он нам оказывает, и сделаем все, чтобы это доверие оправдать. А теперь позвольте познакомить вас с моими ближайшими сотрудниками… Знакомство с Гариком, Ашотом и другими не вызвало, как заметил Марат, особого интереса приезжих. Верней даже — никакого интереса. Лишь при виде Люськи Сильвио оживился. Он снова, как в аэровокзале Шереметьева, поцеловал ей руку, отпустил пару комплиментов, но Родригес оборвал их общение, и довольно — как тоже отметил Марат — резко. Из чего Марат заключил, что Родригес — главный, а Сильвио выполняет при нем роль ассистента или помощника. — Прежде чем перейти к делам, позвольте по старинному русскому обычаю пригласить вас к столу, — проговорил Марат. Ирина, разодетая по этому случаю в сарафан а-ля рюс и кокошник, сделала обольстительный жест: прошу, гости дорогие! Все поднялись в бар, где был сервирован стол. Как и приказал Марат: по высшему классу. Стол ломился от закусок, начиная от грибов и кончая красной и черной икрой. Приставные столики, расставленные с разных сторон стола, чтобы гостям было удобнее, сверкали всеми шедеврами русского, французского и итальянского виноделия. Сильвио, видимо, хорошо разбирался в винах. Он выловил бутылку немецкого «Киршбахера» урожая 1936 года и поставил ее перед собой. — А вам? — кокетливо спросила Люся у Родригеса. — Он не пьет, — ответил Сильвио. — Вообще? — поразилась Люся. — Вообще. — А тогда зачем жить? — У него есть свои идеи на этот счет, — вместо Родригеса ответил Сильвио. Марат хотел было прервать ее, но сдержался. — Какие же? — продолжала щебетать она. — Родриго, объясните, — попросил Сильвио. — Неужели эта прелестная русская девушка не заслуживает вашего ответа? Видимо, обаяние Люськи и ее бюста не оставило равнодушным даже Родригеса. — У каждого свои задачи, — объяснил он. — У мужчин — одни, у женщин — совсем другие. Марат попытался вывести разговор на общие темы, но из всех попыток понял только одно, правда крайне важное, обстоятельство. Эти оба были не из России, даже не из Латвии, они гораздо лучше ориентировались в ближневосточной политике, чем в политике России и ее бывших сателлитов. Значит, их выписали специально для этого задания, понял Марат и еще больше встревожился. Но отступать было некуда, оставалось продолжать начатую игру. Прием явно не получался. То ли все за столом чувствовали необычное напряжение, в каком находился Марат, то ли подействовал запрет Марата насчет спиртного, но все сидели как замороженные и едва ковырялись вилками в обильных разносолах. Только Сильвио оживленно болтал с Люськой. Минут через двадцать Родригес подал знак Сильвио: закругляйся. — Займемся делом, — объяснил он Марату. Сильвио с сожалением оторвался от беседы с Люськой и поднялся из-за стола. Марат дал знак всем оставаться за столом, а сам провел Сильвио и Родригеса в комнату за баром. Туда же, правильно расценив кивок Марата, вошел и Гарик. Родригес подозрительно посмотрел на него. — Это мой ближайший сотрудник, — успокоил его Марат. — Итак, у нас три дела, — начал он деловой разговор. — Первое — система связи. — Марат передал разработанную схему Родригесу. Тот взглянул на нее и сунул в карман. — Вы должны немедленно передать ее аль-Аббасу, — предупредил Марат. — Передадим, — пообещал Родригес. — Второе — груз, — продолжал Марат. — Вы получите его после того, как пройдете русскую таможню и пограничный контроль. Остальное, как мы договаривались с вашим шефом, нас не касается. Реакция Родригеса была для Марата неожиданной. — Никакого груза мы у вас брать не будем. За ним приедет другой человек, вам сообщат. Груз нас сейчас не интересует. — А что вас интересует? — спросил Марат, хотя был совершенно уверен, что знает точный ответ. Ответил Сильвио: — Нас интересует такой маленький человек по фамилии Вадим. Господин Костиков. — Он вам нужен сегодня? — Нет, — сказал Сильвио. — Послезавтра, — уточнил Родригес. — Могу я спросить, почему именно послезавтра? — заинтересовался Марат. — Акция должна быть показательной, — объяснил Родригес. Сильвио дополнил, заметив, что Марат озадачен ответом: — Завтра мы будем делать вид, что ищем его по всему поселку. Причем все должны понимать, что ищут его не местные мафиози, а совсем другие люди. Мы. Вы понимаете, что я имею в виду? — Вполне, — ответил Марат. — А вот послезавтра он будет нам нужен, — продолжал Сильвио. — Если не секрет, как вы намерены с ним поступить? — Для вас — не секрет, — бросил Родригес и кивнул Сильвио, как бы разрешая ему объяснить дело в подробностях. Тот объяснил — небрежным тоном, каким говорят о житейских мелочах, не имеющих особого значения: — Скорее всего, мы расстреляем его на центральной площади поселка. Днем. И чем больше людей это увидят, тем лучше. — А как уйдете? — спросил Марат. — Наши проблемы, — не стал вдаваться в подробности Сильвио. Вот, значит, зачем им нужна вторая машина, сообразил Марат. Именно «жигуль», тринадцатой модели, «никакой» — как заметила Люська. И еще он понял: у них наверняка есть другие документы. Иначе их в два счета вычислят по номеру машин — и «бээмвухи», и «Жигулей». И полетят они не в Ригу, а в какой-нибудь Рим или Берлин. А оттуда уже, возможно, вернутся в Ригу. «Грамотно продумано», — отметил про себя Марат. — Оружие, — напомнил Родригес. — Что вам нужно? — спросил Марат. — «Узи». — «Узи»? — переспросил Гарик, до этого молча сидевший в углу. Он вопросительно взглянул на Марата: — У нас их всего два. — Нам два и нужно, — кивнул Родригес. — И по два магазина к каждому. — «Узи»! — все не мог успокоиться Гарик. — Они же бешеных денег стоят! — Вам заплатят, — заверил Сильвио. — Будут вам «узи», — сказал Марат. — Покажите, — приказал Родригес. — Вам они нужны сегодня? — спросил Марат. — Нет, послезавтра. Но сейчас мы хотим на них посмотреть. — Принеси, — кивнул Марат Гарику. Гарик вышел. Минут через двадцать он вернулся в комнату за баром и положил на стол завернутые в промасленную мешковину автоматы. Чувствовалось, что гости разбираются в оружии не хуже Гарика, а он-то уж был самым большим докой по этой части среди всей команды Марата. Они взяли по автомату, вытерли смазку крахмальными салфетками, разобрали едва ли не до последнего винтика и так же быстро и ловко собрали. Проверили магазины, пощелкали затворами. Судя по всему, осмотром оба остались довольны. Они молча вернули автоматы Гарику. При этом Марат отметил, что оба — почти автоматическим движением — стерли с металла отпечатки своих пальцев. — Порядок, — сказал Родригес. — Итак, послезавтра утром мы должны представить вам эти игрушки, — подвел итог разговора Марат. — А заодно и нашего друга Вадима, завернутого в розовую подарочную бумагу. Ленточкой перевязать? — попытался он закончить разговор шуткой. Но у Родригеса, похоже, с чувством юмора было туго. — Нет. И никакой бумаги. Вообще-то мы всегда сами решаем эти проблемы. Но раз вы говорите, что это вам нетрудно, не откажемся. Гости уехали. Было уже начало одиннадцатого. Марат все чаще и нетерпеливее поглядывал на часы. По его приказу Гарик связался по радиотелефону с одной из машин. Сообщил: все в порядке. Ждут. Дома света нет. Сергуня на месте, как раз против подъезда. И едва он положил трубку, в комнате Вадима зажегся свет. Вадим уже даже слегка задремал на своем диванчике, как неожиданная мысль заставила его вскочить. «За мной же сейчас приедут!» — сообразил он и поразился тому, что раньше эта совершенно очевидная мысль не пришла ему в голову. И сомнений быть не могло. Ни малейших! Они уже наверняка съездили в Перхушково, никого там не нашли и поняли, что он предугадал их намерения. И сейчас у Марата — только он сам. Нужно смываться. Как можно быстрей! Вадим поспешно натянул куртку, рассовал по карманам и за пазуху пачки долларов, машинально проверил, выключен ли газ, погасил свет и выскочил из квартиры. И прямо на крыльце нос к носу столкнулся с Сергуней, который стоял на ступеньках и целил из кольта прямо Вадиму в лоб. — Вадик! — почти пропел Сергуня. — Если бы ты знал, как я рад тебя видеть! Судя по тону, он основательно набрался, ожидая Вадима. — Ну-ка лапки на машину! — приказал он и обыскал Вадима. Вытащил из-за пазухи две пачки баксов, разглядел их при свете фонаря над подъездом и восхитился: — Бабулечки! Вот они, наши бабульки! Приехали, родненькие! — Он повертел их в руках, понял, вероятно, что все деньги в карманы его куртки не поместятся, и кинул пачки на место — под ковбойку Вадима. — Сам Марату отдашь! Чистосердечное признание смягчает ответственность! И расхохотался собственной шутке. — Садись! — ткнул он кольтом на пассажирское сиденье. — И без фокусов! Вадим понял, что сопротивляться бесполезно. Пьяный, пьяный, а пистолет был у Сергуни в руке. — Если бы ты знал, какие люди хотят тебя видеть, ты бы просто лопнул от гордости, — продолжал Сергуня, заводя машину. — Или вознесся бы на небеса. И вознесешься, гад буду. Если не будешь вести себя разумно. Ну, в путь! Он лихо развернулся и снес багажником стол, за которым местные пенсионеры забивали «козла». Вадим протянул руку к ключу зажигания и заглушил двигатель. От возмущения Сергуня даже задохнулся. — Да ты!.. — Он ткнул стволом кольта в бок Вадима. — Да я тебя сейчас!.. — Стреляй, — сказал Вадим. — По крайней мере, убьешь, а не сделаешь инвалидом в аварии. Не светит мне инвалидная коляска и переломанный позвоночник. До Сергуни тоже начало кое-что доходить. Не выпуская из руки кольта, обошел вокруг машины, крепко выматерился, увидев помятый багажник, и, вернувшись, бросил ключи зажигания Вадиму: — Рули! В «Русь». Но смотри! — Он помахал кольтом. — Если что… понял? И плюхнулся на пассажирское сиденье. Вадим перебрался на водительское место, удобно — по длине и наклону — подогнал сиденье и включил двигатель. Приборная доска подсветилась приятным зеленоватым светом, только какая-то красная лампочка мигала, ни на что не реагируя. Вадим пригляделся, понял: не пристегнуты ремни безопасности. Пристегнул свой. Лампочка продолжала мигать. Вадим бросил Сергуне: — Ремень надень! — Да пошел ты со своим ремнем! — отмахнулся Сергуня. Освободившись от необходимости вести машину, он крепко отхлебнул из горлышка «Абсолюта» и совсем расчувствовался. — Теперь тебе, Вадик, хана, — разглагольствовал он. — Если бы ты знал, какие люди жаждут тебя видеть! Какие люди! Марат — само собой. А еще двое — из Риги. Ты бы на них посмотрел! Ребята — полный супер! Вадим слушал вполуха. Машина была, конечно, что надо. Вадиму уже случилось прокатиться на ней — после стычки в развалинах детского санатория, но он снова — хотя обстановка к этому совершенно не располагала — восхитился совершенством Сергуниной «бээмвухи». Он аккуратно провел ее переулками и вывернул на кольцевую. Перед поворотом заметил две «шестерки», на обочине, без огней, В каждой было по два человека. Пропустив Сергунину «бээмвуху», они тоже выехали на кольцевую. Одна резко пошла вперед и обогнала Вадима километра на полтора. Вторая отстала и держалась сзади в полукилометре. «Подстраховались», — понял Вадим. Но это сейчас не имело никакого значения. Сергуня еще прихлебнул из бутылки. Кольт мешал ему закурить, и он сунул его за ремень брюк. — А знаешь, кто еще тебя с нетерпением ждет? — продолжал Сергуня. — Гарик. Да, Гарик! У него даже руки чешутся от предвкушения встречи с тобой. В свое время Марат прикрыл тебя, не отдал ему, а сейчас понял: маху дал. Так что веселенькая у тебя сегодня будет ночка, ох веселенькая! Мигающая лампочка на панели раздражала Вадима. — Пристегни ремень, — снова сказал он Сергуне. — Вот комик! — поразился Сергуня. — Ему жить осталось всего-то часа два-три, а он — про ремень! И даже не столько эти слова, сколько их наглый, вызывающе самодовольный тон решил судьбу дела. На спидометре было сто тридцать. Вадим догнал до ста пятидесяти. Задняя машина отстала. Справа на обочине Вадим увидел скопление асфальтоукладчиков и резко повернул руль вправо. «Бээмвуха» правым боком со всего размаха врезалась в огромное литое колесо. Вадима ударило ремнями по плечам и так швырнуло вперед, что он головой разбил лобовое стекло. Сергуню же от удара с чудовищной силой выбросило через лобовое стекло вперед, он пролетел метров десять и головой врезался в приподнятый нож бульдозера. Когда Вадим, плечом высадив заклинившуюся водительскую дверь, выбрался из машины и подбежал к нему, Сергуня был уже мертв. Вадим быстро осмотрелся. Дорога была темная, пустая. Только сзади маячили огни второй машины. Раздумывать было некогда. Вадим перебежал кольцевую, скатился с насыпи и углубился в окружающий дорогу березнячок, за которым светились огни Москвы. III Турецкий и Косенков приехали на место ночной аварии в десятом часу утра. Дежурная следственно-оперативная группа уже заканчивала свою работу. Место происшествия было сфотографировано, труп увезли в морг еще ночью. Лишь на ноже бульдозера, в который врезался водитель, мелом было обрисовано место удара, а на асфальте рядом с бульдозером — положение тела, в котором он, уже мертвый, лежал. Картина для оперативников была совершенно ясной. Бутылка «Абсолюта», почти пустая, закатившаяся после удара под сиденье, подтверждала общее мнение. Темно. Скорость далеко за сто двадцать, шансов уцелеть у него не было никаких. Машину изуродовало и развернуло так, что неясно было даже, в какую сторону она ехала. Только по тому, что водитель вылетел вперед, высадив своим телом лобовое стекло, можно было определить направление движения. Протокол осмотра места происшествия был уже составлен, вызвана аварийка, и только эксперт-криминалист из НТО, научно-технического отдела ГУВД, все еще ходил вокруг останков машины, время от времени озадаченно почесывая в затылке. Эксперта звали Никита Иванович Кондрашов. Турецкий был знаком с ним едва ли не с начала своей карьеры. — Вас что-то смущает? — поинтересовался Турецкий после теплых приветствий и обмена мелкими новостями. Эксперту было уже немного за пятьдесят, за годы службы он привык к неторопливости в выводах и даже предположениях. Он ответил не сразу: — Как вы думаете, сколько человек было в машине? — Один, разумеется, — удивился вопросу Турецкий. — Иначе было бы больше трупов, — добавил Косенков. — Логично, — согласился Кондрашов. — Но только на первый взгляд. Взгляните сюда. Он подвел Турецкого и увязавшегося за ними Косенкова к лобовому стеклу. Его практически не было, осколки его валялись по всему асфальту, целой осталась лишь небольшая, сантиметров в двадцать шириной, полоска триплекса, да и та была почти вся в трещинах. — Что вы об этом скажете? — спросил эксперт. — А что можно об этом сказать? — удивился Турецкий. — Хороший триплекс. От сильного лобового удара он весь рассыпается. А тут водитель вылетел изнутри. Был бы пристегнут ремнями, может, и уцелел бы. Хотя вряд ли, — добавил Турецкий, окинув взглядом то, что осталось от машины. — Вот эта небольшая круглая вмятинка вам ничего не говорит? — спросил эксперт, показывая на часть уцелевшего стекла. — Ничего, — признался Турецкий. — А вам, молодой человек? — обратился Кондрашов к Аркадию. — Тоже ничего, — ответил Косенков. — Хорошо, — как бы даже с удовлетворением проговорил эксперт. — Пойдем дальше. Какой у вас рост? — неожиданно спросил он Турецкого. — Метр семьдесят восемь. Или семьдесят девять. Эксперт открыл водительскую дверь и кивнул Турецкому: — Сядьте на водительское кресло. Турецкий влез в машину. Колени его едва ли не упирались в панель, а ноги приходилось держать согнутыми, чтобы управлять педалями. — Кресло могло сдвинуться от удара, — предположил Турецкий. — И именно вперед. — Водитель, между прочим, был примерно вашего роста, — сказал Кондрашов и кивнул Косенкову, который был почти на голову ниже. — А теперь вы попробуйте. Косенков повиновался. Анатомическое кресло словно бы облило его фигуру, руки свободно лежали на руле, а ноги — точно на педалях. — Подвигайте кресло, — предложил эксперт. Кресло двигалось вперед и назад без малейших затруднений. — А теперь максимально подайтесь вперед, — сказал эксперт Косенкову. — Как можно дальше, как при ударе. Тот грудью навалился на руль, лоб его коснулся остатков триплекса как раз в том месте, где была вмятинка. — Еще одна мелкая деталь, — невозмутимо продолжал эксперт. — Обратите внимание: ремни безопасности инерционные. Посмотрите, как выгнуло болт крепления на водительском сиденье. Едва не вырвало. А на пассажирском — целехоньки. Что это значит? — Что водитель был пристегнут ремнями безопасности, а пассажир нет, — вынужден был сделать вывод Турецкий. — Ага! — оживился эксперт. — Значит, мы уже говорим не об одном человеке, а о двух, не так ли? — Один, маленький, как я, вел машину, а высокий сидел рядом, — высказал свое мнение Косенков. — И хлебал «Абсолют», — подумав, добавил он. — Почти убедили, — признался, подумав, Турецкий. — Почти? — обиделся Кондрашов. — Вы мне напоминаете старшего нашей группы, которого убедить вообще ни в чем невозможно. Особенно если это дело из ряда обычных ДТП переходит в разряд преступлений. Последний эксперимент, — пообещал он. — Когда сюда приехали оперативники, водительская дверь была открыта. А теперь смотрите. Он с силой захлопнул дверь и предложил Турецкому: — Попробуете открыть? Несмотря на все усилия, открыть дверь снаружи Турецкий не смог. — А теперь вы, изнутри, — кивнул эксперт. Косенкову пришлось несколько раз изо всей силы садануть плечом по двери, прежде чем она поддалась. — Подвожу итоги, — сообщил эксперт. — Если следовать вашей, Турецкий, версии, единственный водитель машины сначала разбил себе голову о бульдозер, потом вернулся, влез через лобовое стекло в салон и изнутри открыл водительскую дверь. Косенков засмеялся. Турецкий хмуро задумался: — Тогда где же водитель? — А это уже вопрос не ко мне. К вам, милейшие. — Вы укажете это в заключении криминалистической экспертизы по этому делу? — спросил Турецкий. Кондрашов пожал плечами: — Тут — обычное дорожно-транспортное происшествие. И, как говорится, с плеч долой. Единственное, что я могу, — изложить свою версию в акте экспертизы. А еще лучше — в протоколе допроса эксперта. — Сделайте это, Никита Иванович, — попросил Турецкий. — Вот вам протокол, внесите свои показания и перешлите мне. — Он повернулся к Косенкову: — Я всегда говорил: Никита Иванович — криминалист номер один в НТО! — Только для вас, Саша. Хотя я понимаю, что ваши слова — это просто грубая лесть. — Ничего подобного, — запротестовал Турецкий. — Чистая правда!.. Так… интересные дела… — пробормотал он, еще раз обходя машину, к которой уже подползала задом техничка. — Интересно другое, — отозвался Кондрашов. — Действительно интересно. Я вот о чем думаю: каким же классом должен был обладать водитель, чтобы на такой скорости ударить машину точно туда, куда нужно. Левее — остался бы жив пассажир. А хоть на десять сантиметров правее — водителя не спасли бы никакие ремни. Вот что действительно интересно, друзья мои! — А если вышло случайно? — предположил Турецкий. — Если это просто авария? — Где же, в таком случае, водитель? — Вопрос, — согласился Турецкий. — Но он же, наверное, тоже сильно поранился, — предположил Косенков. — Наверняка, — согласился эксперт. — Лоб у него точно разбит. И лицо порезано осколками, тоже наверняка. Но, по-видимому, не настолько он поранился, чтобы не найти в себе сил и уйти с места происшествия. Назадавал я вам вопросов? — усмехнулся Кондрашов. — Ну, решайте, вам за это деньги платят. Он помахал рукой и пошел к дежурной милицейской машине, откуда ему уже нетерпеливо сигналили. Когда Турецкий и Косенков вернулись в Генпрокуратуру и зашли, как им и было велено, к Меркулову, в кабинете заместителя генерального прокурора только что закончилось оперативное совещание. Сообщение Турецкого о том, что удалось выяснить на месте аварии, вызвало сначала недоуменное молчание, а затем началось оживленное обсуждение. С выводами Кондрашова все согласились сразу. Тем более что Никита Иванович, уже расставшись со следователями, снял отпечатки пальцев с руля «БМВ», а потом — уже в морге — у погибшего. Они не совпали. Спорить тут было не о чем: в машине было двое. С Барыкиным все было ясно. Но вот кто был тот — второй? И что это было: случайная авария или преднамеренное убийство? Ясно, что, когда фоторобот Барыкина распространили по Москве, это сразу стало известно организаторам и Барыкина они не могли не убрать. Но — таким способом? Слишком сложно. И слишком опасно для исполнителя убийства, если это было убийство. Напрашивалось самое простое объяснение: авария произошла случайно, а водитель скрылся, чтобы избежать ответственности. Но здесь были серьезные контраргументы. Кольцевая в этом месте, хоть и заставленная по обочинам асфальтоукладчиками, бульдозерами и катками, была достаточно широкой, свет у этой модели «БМВ» был прекрасный, и случайный наезд на каток был практически невероятен. Значит, специально? Зачем? Водитель и Барыкин были, бесспорно, знакомы, и, может быть, очень хорошо: Барыкин не доверил бы свою роскошную машину незнакомому человеку. Значит, в машине сложилась какая-то ситуация, которая и заставила водителя идти на смертельный для себя риск, чтобы избавиться от попутчика. Позвонили в НАМИ, на полигон, где испытывают машины на безопасность. Сначала задали общий вопрос: можно ли так рассчитать и выполнить лобовой удар, чтобы водитель остался жив, а пассажир, не пристегнутый ремнями, погиб? Там даже засмеялись: наши испытатели проделывают подобное в день по два-три раза. Приезжайте — посмотрите. Собрали все фотографии искореженной «бээмвухи» и послали с ними одного из следователей на полигон НАМИ. Минут через сорок он позвонил: точно рассчитанный удар, ни малейших сомнений. Причем выполнен водителем, каких даже у них, на полигоне, раз-два, и обчелся. Значит, убийство. Но кто же был тот, второй? Ответ на этот вопрос мог бы полностью разъяснить ситуацию. Но у следователей не было даже намека на сколько-нибудь достоверное предположение. — Закрыли тему, — подвел итог Меркулов. — Пока. Информации нет, так что впустую сушим мозги, по третьему кругу уже пошли. Поживем — узнаем, какие наши годы! — привычной шуткой заключил он. Позвонил в фотолабораторию: — Снимки готовы? Давайте их сюда. Ну, ничего, что сырые… Принесли фотографии, скрытно снятые возле «Руси», не успевшие еще даже подсохнуть, разложили на старых газетах на полу, потому что места на столе и подоконнике явно не хватило бы. Ребята хорошо поработали, сняли человек тридцать, причем каждого в двух-трех ракурсах, так что снимков набралось под сотню. Пристальное их изучение ничего не дало. Ни одного знакомого лица. Одна была явно барменша — с мощными плечами и в сарафане, другая — красивая девушка из тех, что пасутся возле «Националя». Мужчины — определенного сорта, из деловых, может быть — «новых русских», как их принято было теперь называть. Было что-то общее в их выражении лиц, спокойном и самоуверенном, в уверенности жестов — насколько их могла передать статичная фотография. Человек десять было из «качков» — явно охрана. — А ведь это — сходняк, — поделился своими выводами Турецкий. — «Русь», видимо, их база, — подтвердил Меркулов. — Но — кто они? Александр Борисович, что тебя там так заинтересовало? — спросил он, обратив внимание, что Турецкий уже минут десять рассматривает три снимка, поднеся их к окну, чтобы разглядеть получше. — По-моему, я знаю этого типа, — не сразу ответил следователь. — Мне кажется, что я его знаю. — Он подумал и еще раз поправился: — Я чувствую, что его знаю. На снимке в трех ракурсах был изображен очень полный, словно бы выпирающий из темного серого костюма человек лет сорока, с блестящим от пота лицом: на одном из снимков блики на лице были видны отчетливо. Вот он с явным трудом вылезает из тесной для него «Нивы». Вот стоит с барменшей и пьет из стакана минеральную воду — барменша стоит рядом с бутылкой в руке. Вот он пожимает руку какому-то лысоватому, в ковбойке с подвернутыми рукавами. — Точно знаю, — с неожиданной решительностью повторил Турецкий. — Знаете, кто это? — спросил он Меркулова. — Нет. — По-моему, он. — Кто — он? — Второй. Который убил Осмоловского! — Ну, ты загнул, — засмеялся Меркулов. — Ты же его в глаза не видел! — Не видел, — согласился Турецкий. — Но проверить не помешает. — Твои действия? — спросил Меркулов. — Поеду в институт и еще раз допрошу всех. Фотографии — люкс. Может, кто и вспомнит. Он был почти на сто процентов уверен, что прав. Сошлись воедино все мелочи, которые он скрупулезно выуживал и в институте Осмоловского, и у академика Козловского. — А мне можно с вами? — попросился Косенков. — Нет, — решительно отказал Турецкий. — Будешь мешать. — Чем я могу помешать? — обиделся Косенков. — Ты будешь мешать мне думать, — ответил Турецкий и, не вдаваясь в разъяснения, вышел из кабинета и быстро сбежал вниз, к машине. — Не расстраивайся, у меня есть для тебя дело. И очень важное. — Меркулов счел необходимым утешить молодого следователя. — Ребята, все свободны, занимайтесь своими делами, — отпустил он следователей, все еще разглядывающих фотографии. Когда кабинет опустел, взял один из снимков и подвел Косенкова к окну. На снимке была барменша. — Что ты про нее можешь сказать? — спросил Меркулов. Косенков только пожал плечами: — Бабища. — Но не без изюминки, — добавил Меркулов. — Хотя в твои юные годы ты в этом еще не разбираешься. Сколько, по-твоему, ей лет? — Лет пятьдесят. — Согласен. Пятьдесят лет. Барменша валютного бара. Значит, в торговле она уже лет тридцать, не меньше. — Почему вы в этом так уверены? Может, недавно сменила профессию. Сейчас многие вынуждены так делать. — Барменшами валютного бара не становятся случайно. И случайные люди. Она в торговле очень давно. А значит… Ну? — Могла сидеть, — предположил Косенков. — Молодец, — кивнул Меркулов. — И значит… Ну? — На нее есть дело. Или досье. — Дважды молодец. Вот твое задание: выясни ее фамилию, адрес и найди в архивах все, что на нее есть. И сразу ко мне. Задание спешное, — предупредил Меркулов. — И не афишируй, ясно? — Зачем вам она? — спросил Косенков. — Неужели не понял? Мы не знаем этих людей. А она знает. И очень хорошо. — Думаете, расскажет? — А почему бы и нет? Если нормально поговорить с человеком… В общем, действуй. Косенков вышел. Пока Меркулов занимался текущими делами, а Косенков рылся в архивах, следователь по особо важным делам Турецкий рыскал по этажам института Осмоловского. Аспирантку из Казахстана он нашел сразу, вызвал ее с лекции и показал снимки. — Это тот человек, которого вы видели в лаборатории Осмоловского? Она долго рассматривала снимки. Наконец сказала: — Похож. Даже очень похож Но точно сказать не могу, я же видела его издалека, через окно. Турецкий вывел ее на курительную площадку, предложил вглядеться в окна лаборатории Осмоловского и еще раз посмотреть на снимки. Она с сомнением покачала головой: — Нет, точно сказать не могу. Есть ощущение, что это он. Но утверждать — нет, не могу. Если бы я увидела, как он двигается, — возможно, узнала бы. А так — извините. — Что ж, и на этом спасибо. Может быть, нам удастся показать его в движении. И не через окно, а в нашем кабинете. — Тогда, если он, точно узнаю, — пообещала аспирантка. — Извините, мне нужно на лекцию. Это было кое-что, но совсем не то, на что рассчитывал Турецкий. Еще с час он бродил по комнатам и показывал фотографии, но никто не узнал изображенного на них человека. Турецкий по-прежнему был твердо уверен, что он на верном пути, но доказательств практически не было. Он вышел в скверик перед институтом, присел на пыльную оградку и задумался. Было душно. Зелень уже перла из всех расселин старого асфальта, березы покрылись листвой, но она была еще слабой, не прикрывала от солнца. Тогда был тоже душный день, даже жаркий, почему-то пришло на память Турецкому. Стоп, сказал он себе. Профессор работал над анализом около трех с половиной часов. Все это время убийцы должны были ждать. Допустим, за это время они сделали какие-то свои дела, но сюда вернуться они должны были ну как минимум за час до завершения работы профессора. Рассуждение самое бытовое: а вдруг он закончит раньше и уйдет домой? А результаты нужны были немедленно. Итак, час. Жарко. И хочется пить. Как и ему самому сейчас. Зайти в институт и попить в туалете из-под крана? Турецкий уже сделал несколько шагов к институтскому подъезду, но тут же остановился. В туалете? Из-под крана? Это Барыкин-то и этот толстяк, у которых денег куры не клюют? Турецкий внимательно огляделся и увидел то, что искал: небольшое открытое кафе на другой стороне улочки. Четыре белых пластмассовых столика с такими же белыми удобными креслами, что-то вроде стойки бара, уставленной фантами и прочими пепси. Что-то в нем словно бы подобралось. Небрежно, как человек, которому некуда спешить, он подошел к кафе и облокотился на стойку. — Как вы здесь работаете? — с сочувствием спросил он у смуглой девушки, орудовавшей посудой. — Пекло же! Хоть бы какой-нибудь брезентовый навес сделали, что ли? Знаете, такой, в полоски. И красиво, и прохладно. — И не говорите! — отозвалась девушка. — Каждую неделю обещают, а толку — нуль! Вам чего налить? — Минералочки, со льдом, — попросил Турецкий. — Есть «Нарзан». — А «Боржоми»? — Вы будете смеяться, но «Боржоми» кончилось. В понедельник, как раз в мою смену, один толстяк последние запасы выхлебал. Стакан за стаканом. Причем текло с него, как будто только из бани. Аллергия, наверное, — предположила она, размешивая в бокале лед. — Весна, все цветет, у многих аллергия на разное цветение… Она еще рассуждала о коварностях аллергии, а в голове у Турецкого всплыли слова академика Козловского: «Аллергия, возможно». Сомнений уже не оставалось. Турецкий вытащил из кармана снимки толстяка и показал девушке: — Это он? Она взглянула и засмеялась: — Точно! Такой смешной. И такой толстый, в свою машину еле влез. В школе у нас таких называли «жиртрест». — А какая у него была машина — не запомнили? — «Нива». Белая. У нас такая же, только у него новая, а нашей уже пять лет. Турецкий достал из кармана фоторобот Барыкина: — А этого парня случайно с ним не было? — Был. Точно. Этот. С золотой цепочкой, красивой такой. И машина у него — класс! Белая. Не разбираюсь, правда, в иностранных моделях, но тоже новенькая, как игрушка. — Вы твердо уверены, что эти двое сидели у вас в кафе в понедельник около пяти вечера? — спросил Турецкий. — Конечно, твердо, — ответила она и насторожилась. — А почему вы спрашиваете? Турецкий молча показал ей удостоверение следователя Генеральной прокуратуры. — Неужели бандиты? — испугалась девушка. — Нет, — на всякий случай решил успокоить ее Турецкий. — Финансовые жучки. Вроде «Чары». — Вот гады! Так им и надо! — неожиданно горячо прореагировала продавщица. Видимо, и она клюнула на халяву. — Вы их уже арестовали? — Да, — соврал Турецкий. — Теперь просто ищем дополнительные доказательства. И вы нам очень помогли. — Спасибо, что ловите таких, — ответила она. — Если что еще от меня будет нужно — я через день здесь, приезжайте. — Спасибо, — отозвался Турецкий и, едва не забыв расплатиться, влез в служебные, раскаленные на солнце «Жигули». Его прямо распирало от радости. Удалось. Все-таки удалось! Все-таки мы этих гадов взяли! При минимуме исходных данных — ай да мы! Пусть Барыкин мертв, а этот толстяк еще на свободе — детали. Номер его «Нивы» виден даже на снимке, вычислить его — минутное дело. Но по мере того как машина приближалась к прокуратуре, то и дело увязая в дорожных пробках, настроение Турецкого менялось. Ну, взяли толстого. Доказали, что в момент убийства он был возле института. И что? Даже если аспирантка из Казахстана твердо опознает его — что? Любой адвокат докажет, что она могла ошибиться: видела-то она его издали и через стекло. А что еще? Сидел с Барыкиным? Мало ли кто с кем может сидеть. Может, случайно разговорились. Барыкин — убийца, это ясно. Но толстый-то причем? Мало. Знать — знаем, а доказать пока не можем. Ни один судья такое дело даже к рассмотрению не примет. А примет — вынужден будет освободить из-за недостатка улик. А уж адвокаты там будут не из последних. Что же делать? Турецкий немного поколебался и свернул к конторе Грязнова. В прокуратуру он вернулся часа через два. Меркулов сидел за своим столом в сильных, для чтения, очках и при свете настольной лампы внимательно изучал какое-то средней пухлости архивное дело. На молчаливый вопрос Турецкого кивнул на фотографию барменши, лежавшую рядом с папкой. — Интересно? — спросил Турецкий. — Как взглянуть. Для детектива не годится, но нам — может быть и интересно. И даже очень. От этого света глаза устают, — пожаловался он и выключил настольную лампу. — Докладывай. Турецкий сообщил: второй убийца узнан. Не слишком уверенно — аспиранткой из Казахстана и безусловно — продавщицей газированной воды. Установлена личность — по номеру «Нивы»: Мишурин Александр Яковлевич, сорока одного года, два высших образования: финансовое и юридическое, член коллегии адвокатов, финансовый и юридический консультант нескольких фирм. — Значит, тебя можно поздравить? — Можешь. Авансом. Нет главной улики: никто не видел его в самом институте. Аспирантка для суда — не в счет. — Все равно поздравляю. Все-таки вычислил. Очень хорошо, Саша. А улики мы добудем. Необычное добродушие Меркулова крайне удивило Турецкого. — Костя, мы — на пустом месте, — счел он необходимым уточнить ситуацию. — Не прибедняйся, не на таком уж пустом. Просто нужно еще немного поработать. И главное сейчас — достать его отпечатки пальцев. Турецкий выложил перед ним хорошо проработанный и увеличенный дактилоскопический снимок. Коротко объяснил: — С руля его «Нивы». — Ты проник в чужую машину без санкции прокурора? — поразился, вернее, сделал вид, что поразился, Меркулов. — Ай-яй-яй, это нехорошо! — Я? — в свою очередь сделал вид, что возмутился, Турецкий. — Нарушить требования Уголовно-процессуального кодекса?! За кого вы меня принимаете? — Грязнов? — Да. В конце концов, дактилокарту Мишурина мы все равно получили бы, и вполне официально. А сейчас нам нужно просто совершенно точно убедиться, что он — это он. Кабинет Осмоловского и его лаборатория по-прежнему опечатаны, — продолжал Турецкий. — Этот толстый, Мишурин, явно непрофессионал. Он не мог не наследить. Садился в кресло, клал руки на стол, открывал и закрывал дверь. Нужно завтра же послать очень сильную бригаду, и пусть еще раз все хоть обнюхают, но пальчики должны найти. Особенно пусть проверят принтер. Когда он вырывал распечатку, другой рукой он должен был опереться на деку. Бумага крепкая, ее так просто не вырвешь. — Согласен, — кивнул Меркулов. — А пока — чтобы ты ночь от волнения не провел без сна, возьми-ка вот это. Он аккуратно взял за край обернутую в целлофан визитную карточку и протянул Турецкому. Сквозь целлофан было видно: «Александр Федорович Минкус, начальник отдела стратегического сырья Московской государственной таможни». С обратной стороны та же надпись, но на английском. — Минкус? — повторил с недоумением Турецкий. — Так он представился академику Козловскому, у него записано. Но ведь никакого Минкуса нет. Как и такого отдела на таможне. Мы специально проверяли. Липа это. — Минкуса, возможно, и нет, а вот пальчики на этой визитке наверняка есть. Иди в НТО, пусть сделают дактилокарту и идентифицируют. — Откуда у вас эта визитка? — спросил Турецкий. — Это я тебе потом скажу, — пообещал Меркулов. — Двигай. И стой у них над душой, пока не сделают. Скажи: мой приказ. Все. Не мешай мне работать. Меркулов включил настольную лампу и вновь углубился в бумаги. Турецкий взял за край целлофана визитку и отправился к экспертам НТО, надеясь, что ввиду близкого окончания рабочего дня они не пошлют его куда подальше. Послали. К счастью, не куда подальше, а поближе — в соседний киоск за бутылкой. Турецкий с радостью принял это условие. Ребята тут же принялись за работу. Турецкому оставалось лишь ждать. Минут через двадцать в кабинете Меркулова раздался телефонный звонок. Не отрывая взгляда от документов, он взял трубку: — Слушаю. — Докладывает следователь Косенков, — прозвучало в мембране. Меркулов выключил настольную лампу и повторил: — Можешь говорить, слушаю. — Объект сдала смену и прибыла домой. Меркулов перебил: — Говори уж просто — Ирина Ивановна. А то звучит совершенно идиотски: объект сдала смену. Продолжай. — Смены у нее через день: день — с утра до четырех, день — с четырех до двенадцати ночи, но часто кончает позже — часа в два, даже в три, в зависимости от гостей. Сегодня она закончила в начале пятого, приехала домой на «восьмерке», у нее своя «восьмерка», поставила машину в гараж и с двумя сумками пошла домой. В квартире никого не было. И сейчас, кроме нее, нет. Гостей, видимо, не ждет. — Почему ты так думаешь? — спросил Меркулов. — Минут через тридцать вышла во двор с мусорным ведром. У помойки поболтала с соседкой, пожаловалась: ноги пухнут, не высыпаюсь, сейчас поужинаю и спать — до утра. В домашнем халате, без прически, в тапочках. — Дальше. — Сейчас — дома. Свет горит только на кухне. Видимо, готовит ужин. — Адрес? — спросил Меркулов. Косенков продиктовал. Добавил: — Это в районе метро «Щелковская». — Найдем, — заверил его Меркулов. — Выезжаю. А ты отправляйся в научно-технический отдел и помоги Турецкому заставить экспертов сделать то, что я им приказал. Висите у них над душой — вдвоем. — Константин Дмитриевич, а может, мне самому допросить барменшу? — предложил Косенков. — Или Турецкий пусть допросит. Зачем вам время терять, у вас дел поважнее хватает. — Спасибо за заботу, — усмехнулся Меркулов. — Но я не собираюсь ее допрашивать. — А зачем же вы к ней хотите ехать? — Просто поговорить. — Но и мы могли бы поговорить. — Могли бы, — согласился Меркулов. — Но у вас ничего не выйдет. Если выйдет — только у меня… Меркулов сложил все полученные утром снимки и фоторобот Барыкина в большой коричневый конверт, конверт сунул в видавший виды кожаный портфель, туда же положил архивное дело и вышел из кабинета. Барменша жила в длинном двенадцатиэтажном доме, торцом выходившем на Щелковское шоссе. Дом был обычный, с размалеванными подростками стенами, с выбитыми стеклами, так что встроенный домофон висел только для видимости. Меркулов поднялся на лифте на четвертый этаж и нажал кнопку звонка. Готовясь к этому разговору, внимательно изучая архивные материалы по делу, вернее, по двум делам барменши «Руси» Ирины Ивановны, Меркулов не составлял никакого плана разговора, не готовил «домашних заготовок» — неожиданных, ставящих в тупик вопросов, не искал он и информации, которая могла бы своей неожиданностью поразить допрашиваемого и заставить его расколоться. Он действительно не собирался ее допрашивать. Он ехал к ней, чтобы поговорить как человек с человеком. Опыт подсказывал ему, что, если эта Ирина Ивановна — тот тип, к которому он ее интуитивно отнес, все получится. Ошибся — ну, значит, ошибся. Не первый раз. И, наверное, не в последний. За дверью отчетливо прозвучал мелодичный звонок, но никакой реакции не последовало. Видимо, слишком громко работал телевизор. Меркулов вновь нажал кнопку, подержал ее подольше. За дверью послышались шаги, женский голос спросил: — Кто там? — Я хотел бы поговорить с Ириной Ивановной, — ответил Меркулов и встал так, чтобы через дверной глазок ее можно было хорошо разглядеть. Пауза. Разглядывала. — А кто вы? — Заместитель Генерального прокурора России генерал Меркулов. Длинная пауза. — Покажите документ, — потребовали из-за двери. Меркулов поднес к глазку служебное удостоверение. Предложил: — Давайте, я его лучше вам под дверь подсуну, а то так ничего не увидите. Пауза. Покороче. И — решительно: — Подсовывайте. Это было, конечно, не по правилам, но Меркулов без колебаний протолкнул удостоверение под дверь. Длинная пауза. Потом звякнул замок, повернулся ключ во втором, и дверь открылась. — Заходите. Как и докладывал Косенков, барменша была в домашнем халате, вполне обычном, без всяких там фазанов, и в таких же обычных тапочках, в каких ходят дома обычные женщины. — Проходите, раздевайтесь. Она посторонилась, впуская Меркулова, и заперла за ним дверь. Пока он снимал плащ, молча рассматривала его. — Не разувайтесь, мне все равно убираться, — проговорила она, заметив, что он взглядом ищет какие-нибудь тапки. — Вообще-то я уважаю труд женщин… — Завидую вашей жене. Ирина Ивановна молча вернула Меркулову его удостоверение, провела в гостиную, из которой выходила еще одна дверь, очевидно, в спальню. Дом был старой постройки, со смежными комнатами и тесным пеналом прихожей. — Располагайтесь, — показала она на кресло. — Чаю? — Не откажусь. Пока барменша звенела чашками на кухне, Меркулов осмотрелся. Мебель. Ну, мебель как мебель. Немного хрусталя в серванте. Обычный ковер на стене. И телевизор тоже самый обычный, «Рубин». — Теперь я понимаю, почему у вас нет железной двери, — заметил Меркулов, когда хозяйка внесла поднос с чаем и вазу с какими-то печеньями. — А что у меня красть-то? — усмехнулась она. — Разве что саму меня, так я и рада бы, да охотников нет. — Не скромничайте, Ирина Ивановна. Вы многим молодым дадите пять очков вперед. Она снова усмехнулась: — Ну, спасибо. Как мне вас называть? Товарищ генерал? Или гражданин прокурор? — Называйте меня просто Константином Дмитриевичем. Я сейчас для вас и не генерал, и не прокурор. — А кто же? — Человек, попавший в трудное положение, который пришел к человеку, попавшему в трудное положение. Она была явно не из тех, кто за словом лезет в карман, но эти слова Меркулова ее озадачили. — Значит, вы — в трудном положении? — уточнила она. — Да, — кивнул Меркулов. — И я тоже, по-вашему, в трудном положении? — Да, — повторил Меркулов. — И вы сами это прекрасно знаете. — Что же я знаю? — Вы очень неглупая женщина с богатым жизненным опытом. И не можете не понимать, что у вас в «Руси» обосновалась банда. Она даже руками всплеснула: — С чего вы взяли? Какая банда? Приходят люди, кушают, выпивают, танцуют — какая банда, Константин Дмитриевич, о чем вы?! — Банда, — повторил Меркулов. — И очень сильная, очень серьезная и очень опасная. И есть у меня ощущение, что вам самой это не очень нравится. А правильнее даже — очень не нравится. — Есть гости, которые нравятся, есть, которые не нравятся. А чем они занимаются — не наше это официантское дело разбираться. — Я сейчас о другом… — Меркулов подошел к серванту и взял в руки фотографию очень симпатичной молодой девушки, чем-то похожей на саму Ирину Ивановну. — Дочь, — объяснила барменша. — Тоже Ирина. Сейчас учится. — На третьем курсе колледжа в Итоне, — уточнил Меркулов. В глазах барменши мелькнул испуг. — Откуда вы знаете? — А разве это так трудно узнать? Кстати, теперь я понял, почему в вашей квартире не больше роскоши, чем, скажем, в моей. Или в квартире какого-нибудь инженера. Дорого платить за учебу? — Ой, и не говорите! Все, что зарабатываю, туда уходит. Лишней тряпки себе купить не могу. Но ведь дочь — единственная, сама воспитывала, без мужика. Пусть сама не больно многому выучилась, так хоть она пусть получит настоящее образование. Ради этого и вкалываю как лошадь. — И вот представьте: пройдет совсем немного времени, она закончит курс и вернется домой. Девочка красивая, из Итона — а ну какой-нибудь из ваших… пусть так и будем называть их — гостей — глаз на нее положит? — Глаз? На мою Иришку? Да я любому глаза выцарапаю! Разогнались! Своих б… им мало! Я ее к «Руси» и близко не подпущу. — Запрете под замок? А вдруг прознают и попросят привезти? — Я привезу! Я им такого привезу! — Ирина Ивановна, а ведь они и спрашивать вас не будут. Неужели вы не понимаете, что это люди, для которых главное — их животный инстинкт: мне, все, сразу, немедленно. И если жизнь человека для них — тьфу, то про честь и говорить неуместно. Вы же не хотите, чтобы ваша единственная и любимая дочь стала ресторанной валютной б…? — Пейте чай, стынет, — хмуро кивнула барменша. — Спасибо… очень хороший чай… — Меркулов сделал глоток и отставил чашку. — Платят-то они хоть хорошо? Ирина Ивановна только рукой махнула: — Какой там хорошо! У меня подруга официанткой в обычном ресторане работает, валютном, конечно, так она в три раза больше приносит. — А что ж так? — удивился Меркулов. — Денег им вроде бы не занимать. — Не в этом дело, — объяснила Ирина Ивановна. — Платят за себя нормально, даже хорошо. Но если в зале всего шесть человек вместо пятидесяти — что я имею, хоть золотом они плати? А у нас постоянно: то спецобслуживание, то еще что. Ментов на въезде купили, чужие машины заворачивают. А они-то как раз — с иностранцами, им наша «Русь» — в самый бы кайф. Кухня у нас отменная. И вообще. Представляете, даже рекламу нашу отовсюду велели убрать. Чтобы поменьше чужих у нас было. И убрали, а что сделать. Скоро все вообще забудут, что был такой ресторан «Русь». — Вот вам второй аспект ваших проблем — чисто экономический, — констатировал Меркулов. — Есть и третий, — помолчав, сказал он. — Вы в этот бар вложили все, что копили всю жизнь, правильно? — Ну, я не одна в доле. Но… Конечно, правильно, — согласилась Ирина Ивановна. — И вот представьте, что в один прекрасный день между вашими… гм, гостями… и какими-то другими, назовем их тоже гостями… произойдет то, что на современном жаргоне называют разборкой. И в результате ее ваш прелестный деревянный теремок под названием бар «Русь» попросту взлетит на воздух? Может быть, вместе с вашими гостями. И даже скорее всего. Вы никогда не допускали такую возможность? Барменша ответила не сразу. — Допускаю. Каждый день, будь они прокляты, допускаю! Утром подъезжаю, с горки гляну — стоит. И хоть крестись, слава Богу… А что я могу сделать? Они сначала наехали, как на всех, я отстегивала. Потом им понравилось: место тихое, спокойное, вокруг почти никакого жилья. Брать с меня, правда, перестали. А толку-то? Нравится не нравится, а что я могу сделать? — повторила она. — Вы — не можете, — согласился Меркулов. — А мы — можем. — Вы? — с иронией переспросила барменша. — Так что ж не делаете? Ко мне пришли. С трудным положением. В чем же оно, ваше трудное положение? — Банду мы возьмем. Раз уж на нее вышли — обязательно возьмем, можете не сомневаться. Это только вопрос времени. С вашей помощью или без нее. Но с вашей помощью мы смогли бы это сделать гораздо быстрей. Вот почему я к вам и пришел. — Чем же это я могу помочь? Меркулов вынул из портфеля пакет с фотографиями и протянул их барменше. Она молча перебирала их одну за другой. — Вы знаете этих людей? — спросил Меркулов. — Кого знаю, кого не знаю, — уклонилась она от прямого ответа. — А мы не знаем почти никого, — признался Меркулов. — Узнаем, но на это уйдет время. Барменша молчала. — Что ж, я вижу, что не сумел убедить вас в том, что у нас общие интересы. Жаль. Он собрал фотографии, засунул их снова в пакет, а пакет — в портфель. Но пакет как-то не так повернулся, и Меркулову пришлось вначале вынуть из портфеля архивное дело барменши, пристроить пакет, а потом вернуть на место и папку досье. При виде папки Ирина Ивановна нахмурилась: — Вот, значит, в чем дело. Вы и историю мою подняли? Да, сидела. В молодости, по глупости, за растрату. Было. — Два раза, — поправил Меркулов. — Во второй раз дело не дошло до суда из-за амнистии. — И что? — с вызовом спросила барменша. — У меня каждый квартал ревизия, и всегда все чисто. У меня вообще дела чистые. Меркулов усмехнулся. Продолжая укладывать папку в портфель, он заметил: — Вас всякий раз проверяли местные ревизоры. В течение последних десяти лет. Ирина Ивановна, не считайте меня недоумком. Я тоже кое-что видел в жизни. И если сейчас прислать к вам мощную финансовую группу для аудиторской проверки за последние десять лет, я думаю, что лет пять строгого режима вам обеспечено. Или даже семь — в силу рецидива преступлений. А такие группы у нас есть. И их не достанут ни ваши покровители, ни даже высокие покровители ваших бандитов. Ирина Ивановна уточнила: — Значит, если я не соглашусь вам стучать, вы посадите меня на пятерку? Или даже на семь лет? Меркулов защелкнул портфель и встал. — Нет. Мы могли бы это сделать без малейших усилий, но делать этого не будем. Наши дела — особо важные преступления. Если бы я решил это сделать, это была бы просто месть вам с моей стороны. А мне не за что вам мстить. Я на вас не обижен, каждый человек сам отвечает за свою судьбу. Поверьте, Ирина Ивановна, я вам даже сочувствую. Потому что мои проблемы — служебные. А ваши — ваши совсем другие. Спасибо за чай. Где-то тут был мой плащ. Ирина Ивановна молча подала ему плащ. Натягивая его, Меркулов предупредил: — Мы с вами никогда друг друга не видели и никакого разговора между нами никогда не было. В этом-то со мной вы, надеюсь, согласитесь? Извините, что побеспокоил вас. Спокойной ночи. Он остановился у двери, ожидая, когда барменша ее откроет. — А если я вас заложу своим? — неожиданно спросила она. Меркулов безразлично пожал плечами. — Пожалуйста. Это их всполошит, а чем больше они всполошатся, тем больше наделают ошибок. Нам же лучше. Но сразу возникнут вопросы — у них: а почему это именно к вам приезжал заместитель генерального прокурора, почему именно вечером, один? Не проговорились ли вы о чем-то ненароком? А может, что-то и специально рассказали? Так что подумайте, прежде чем закладывать меня, как вы сказали, своим. Так вы меня выпустите или нет? Но вместо того чтобы отпереть дверь, Ирина Ивановна решительно протянула руку к портфелю Меркулова: — Давайте ваш конверт. Через час на обороте почти всех фотографий рукой Меркулова со слов Ирины Ивановны были записаны клички, имена, адреса, которые она знала. Некоторые люди на снимках оказались случайными посетителями. Закончив работу, барменша попросила: — Возьмите их, Константин Дмитриевич. А то у нас последнее время черт-те что творится, Марат бросается на всех как бешеный, Сергуня на своей тачке разбился, какой-то парень, который им позарез нужен, сбежал. Ужас, в общем. — Марат — это вот этот? — кивнул Меркулов на снимок. — Ну да, я же сказала. Он у них самый главный. Меркулов показал Ирине Ивановне фоторобот Барыкина: — А этого человека вы знаете? — Это и есть Сергуня. Который разбился по пьянке на кольцевой. Меркулов написал телефон своей секретарши Валерии Петровны и передал листок барменше. Предупредил: — Ирина Ивановна, если случится что-то экстраординарное или вам понадобится наша помощь, позвоните по этому телефону и скажите только одну фразу: «Для Константина Дмитриевича есть важное сообщение». Я буду знать, что это вы. И свяжемся с вами, найдем способ. А теперь — спасибо вам. Еще раз — спокойной ночи!.. В кабинете Меркулова его дожидались Турецкий и Косенков. Оба были в подозрительно приподнятом настроении, и Меркулов верно угадал причину. — Много у вас выдоили? — Две бутылки, — признался Турецкий. — Но больших, — педантично уточнил Косенков. — Зато смотрите… — начал Турецкий, но Меркулов его перебил: — Сначала посмотрите вы. Он выложил перед ними снимки и показал надписи на обороте. Турецкий от восхищения только развел руками: — Ну, Константин Дмитриевич, у меня нет слов! Но и у вас сейчас тоже не будет слов. Он положил на стол перед Меркуловым заключение экспертов НТО. Объяснил: — Пальцы на визитке Минкуса и на руле «Нивы» Мишурина полностью совпадают. — Визитка лежала на столе профессора Осмоловского, — сказал Меркулов. — Это точно? — переспросил Турецкий. Меркулов достал из стола листок и протянул следователям. Это было заявление на имя заместителя генерального прокурора. Там стояло: «Я, Костиков Вадим Николаевич, 1959 года рождения, проживающий там-то, настоящим подтверждаю, что эту визитную карточку взял со стола профессора Осмоловского лично сразу же после убийства профессора, невольным свидетелем которого я явился. Я готов подтвердить это мое заявление в суде под присягой…» Число. Подпись. — Откуда это? — не выдержал Косенков. — Просто подарок! — Один знакомый принес, — неопределенно ответил Меркулов. — И это не подарок, а самая что ни на есть неопровержимая улика. Теперь мы знаем точно: Мишурин — убийца. Ну, а что у тебя? Турецкий обернулся к Косенкову: — Скажем? — Мы же обязаны. — А если он ночь спать не будет? — Хватит болтать, — приказал Меркулов. — Дело вот в чем. На визитке были пальчики трех разных людей. Убийцы. Самого профессора Осмоловского. И еще одни — того человека, который эту визитку взял со стола и принес к вам. — И что же? — Пока мы вас ждали, делать было особенно нечего, и мы попросили ребят… ну, просто из интереса… сделать дактилоскопическую экспертизу. Они сравнили пальчики на визитке — этого, Костикова Вадима Николаевича, с пальчиками, которые Кондрашов снял с руля «БМВ». И что бы вы думали? Они совпали на сто процентов. На все сто! — повторил Турецкий. — Что вы на это скажете? И Меркулов сказал то, чего от него и ждали: — У меня нет слов. ГЛАВА ШЕСТАЯ I Вадим плохо помнил, как в ту ночь, когда он разбил «бээмвуху» Сергуни, ему удалось добраться до квартиры знакомого, от которой у него были ключи. Лицо его было залито кровью, кожа на лбу от удара о стекло была содрана, как казалось ему, до костей, голова раскалывалась от боли, руки еле шевелились от удара ремнями безопасности по мышцам плеча и груди. Счастье еще, что руль «бээмвухи» был разработан так, что складывался при лобовом ударе, чтобы обеспечить безопасность водителя. Если бы не это, у него оказалась бы переломанной половина ребер. Преодолевая боль в колене, которое он разбил о камень, скатываясь по насыпи с кольцевой, Вадим все дальше углублялся в придорожный березняк. И только когда стал еле слышен гул проходящих по кольцевой тяжелых грузовиков и милицейская сирена подоспевшей к месту аварии патрульной машины, он позволил себе повалиться на землю и слегка перевести дух. Он был где-то в районе Гольянова, на самых его задворках. Впереди, в просвете между гаражами, по слабо освещенной улице то и дело скользили огни легковых машин, к остановке подошел полупустой автобус, постоял и двинулся дальше. Но об автобусе или метро нечего было и думать. Пешком? Но приятель жил у черта на куличках, в Чертанове, да и первый встречный милиционер задержал бы Вадима, попадись он ему навстречу. Вадим нащупал за пазухой и в карманах пачки долларов и порадовался, что не успел, как собирался, хорошенько припрятать их в своем захламленном гараже. Но и деньги помогли не сразу. Частники и таксисты шарахались от него, принимая за пьяного. Хоть он умылся из какой-то лужи и, как смог, счистил грязь с одежды, вид у него не стал, вероятно, заметно лучше. Наконец ему удалось тормознуть грузовой «уазик», и водитель, здоровенный мужик, которому никакие пьяные были не страшны, согласился за сто долларов отвезти его в Чертаново. Деньги он потребовал вперед, вышел из машины и при свете фар долго придирчиво изучал банкноту. И лишь когда разглядел защитную полоску и свежий год выпуска, поверил, что деньги не фальшивые. Кивнул Вадиму: — Грузись!.. Э, да ты на ногах не стоишь, — констатировал он и помог Вадиму забраться на пассажирское сиденье. Некоторое время они ехали молча. Водитель то и дело искоса поглядывал на Вадима и наконец заключил: — А ведь ты не датый. Я думал — вдугаря, ан нет. Что стряслось, парень? — Напали. Бандиты, — с трудом ворочая языком, ответил Вадим. — И что? Ограбили? — Не успели… убежал… — Ну, повезло… А отделать успели. Вот Москва стала, на улицу страшно выйти!.. Может, в травмпункт тебя отвезти? — Нет, — отказался Вадим. — Домой. — Ну, домой так домой, — согласился водитель. Он еще что-то говорил, но Вадим не слышал: он потерял сознание. Очнулся оттого, что водитель похлопывал его по щеке и тряс за больное плечо. — Очнись, парень! Эй! Очнись, говорю! Вадим открыл глаза. — Во, молоток, — одобрил водитель. — Сейчас мы тебя вылечим, я знаю, что тебе надо. Он остановился у ярко освещенной палатки, вылез из машины и вернулся с литровой бутылкой спирта «Рояль». Отвинтил пробку и поднес горлышко к лицу Вадима. — Глотай. Сколько сможешь. Давай, поможет! Вадим с усилием сделал несколько глотков. Сначала его едва не вырвало, но уже через минуту он почувствовал себя как бы слегка ожившим. — Я же говорил — поможет! — порадовался водитель. — Спасибо. Я сейчас заплачу. Вадим полез за деньгами, но водитель его остановил: — Не надо. Ты уже хорошо заплатил. А бутылек себе оставь, он тебе будет ой как впору — и внутренне, и наружно… Часа через полтора, которые показались Вадиму вечностью, они оказались в Чертанове. Не доезжая до дома, Вадим отпустил машину и некоторое время постоял в кустарнике, оглядывая подъезд и темные окна квартиры. Был уже второй час ночи. Подъезд был освещен, но пуст. Осторожно, стараясь не шуметь, Вадим поднялся пешком на третий этаж, чтобы не привлечь внимание шумом лифта, беззвучно отпер дверь, так же беззвучно, стараясь лишний раз не звякнуть ключом, заперся и только тут рухнул на раскладушку, специально для него вытащенную приятелем с антресолей. И вновь потерял сознание. Очнулся он только под утро от слишком громкого, как показалось ему, чириканья воробьев за окном. Все тело было наполнено тупой болью, но по сравнению со вчерашним это было уже терпимо. Он сел на раскладушке и потряс головой. Прислушался к себе. Еще потряс. Боль в голове еще жила, но позывов к тошноте явно не было. Это означало, что сотрясения мозга удалось избежать, чего Вадим больше всего боялся. Он не знал, что будет делать в ближайший, уже засветившийся свежим рассветом день и в другие дни, но понимал, что голова у него должна быть ясной: сотрясение мозга означало бы для него катастрофу. В комнате стоял полумрак, но двигаться можно было, не зажигая света. Вадим прошел в ванную и только тут щелкнул выключателем. И даже засмеялся, посмотрев на себя в настенное зеркало. Оттуда глядел на него какой-то полузнакомый тип с всклокоченными волосами, осатаневшим видом, огромным лиловеющим синяком на лбу и половиной лица, покрытой порезами в черной запекшейся крови. Вадим сбросил куртку и ковбойку. Через всю грудь от левого плеча к правому бедру тянулись два длинных синяка — от ремней безопасности, принявших на себя основную силу удара. Нужно было начинать лечиться. Вадим открыл краны в ванной, пустив воду по стенке, чтобы шумом не привлечь соседей. Они были предупреждены приятелем, что Вадим будет иногда заезжать, чтобы следить за квартирой. Но если хоть кто-нибудь увидит его в таком виде, он тут же позвонит в милицию. А встречаться с милицией не входило ни в какие планы Вадима. Пролежав минут сорок в горячей воде, он вылез, закутался в куцый халатик жены приятеля, висевший тут же, в ванной, нашел кусок ваты и начал спиртом обрабатывать раны, вспоминая добрым словом вчерашнего водителя. Дело двигалось: синяк на лбу не то чтобы уменьшился, но стал словно бы благородней, черные страшные шрамы превратились в розовые штрихи порезов. Лицо жгло нестерпимо, но Вадим не прекратил своего занятия, пока не убедился, что большего сделать невозможно. Потом он выстирал свою одежду, вымыл кроссовки и разложил все сушиться. Теперь следовало выспаться. Вадим удобно устроился на раскладушке, но сон не шел. Он вспомнил совет водителя: «и внутренне, и наружно». Налил треть стакана неразведенного спирта из того, что осталось в бутылке, заставил себя залпом выпить и занюхал сухарем, завалявшимся в хлебнице на кухне. Через четверть часа он уже спал беспробудным сном. Разбудил его телефонный звонок. Вадим настороженно вслушался. После третьего звонка телефон умолк. И тут же зазвонил снова. После восьмого звонка Вадим поднял трубку. Это мог быть только Петрович — так договорились они созваниваться, если возникнет острая необходимость. Видимо, она и возникла. — Вадим, ты? — услышал он в трубке голос участкового. И только тогда заговорил сам: — Я. — Слава Богу, жив, — обрадовался Петрович. — А я уж начал черт знает что думать. — Но радость в его голосе тут же сменилась встревоженностью. — Нужно поговорить, Вадим. Не по телефону. — Но я не могу приехать, — сказал Вадим. — Я даже на улицу сейчас не могу нос высунуть. — Почему? — спросил участковый. — Есть причины, — уклончиво ответил Вадим. — Тогда я к тебе приеду, — решительно заявил Петрович. — Это можно? — Тащиться вам на край света, стоит ли? — усомнился Вадим. — Стоит, — твердо сказал Петрович. — Диктуй адрес. Не бойся, я из автомата. Вадим продиктовал адрес, объяснил, как доехать, и попросил: — Коль уж вы все равно едете, привезите мне мою одежду. Запасной ключ у соседки. В шкафу — белый костюм, черная рубашка, туфли. И еще — папки захватите. — Обе? — спросил Петрович. — Обе. — Вот это правильно, — почему-то оживился участковый. — Правильно это, — повторил он. — Почему? — Приеду — узнаешь. Жди. Три звонка длинных, один короткий. Будешь знать, что это я. — Жду, — ответил Вадим и положил трубку. Через полтора с лишним часа — столько времени и должна была занять дорога на электричке и метро — раздался условный звонок: три длинных и один короткий. Вадим выглянул в дверной глазок и с удовлетворением отметил, что Петрович догадался приехать в штатском. Правда, костюм на нем висел, как с чужого плеча, а большая хозяйственная сумка делала его похожим на замотанного жизнью работягу, которого жена гоняет и в булочную, и в магазин, и в прачечную за бельем. Вадим впустил его и быстро запер дверь. — Упарился, — пожаловался Петрович, сняв кепку и вытирая платком потное красное лицо с белой незагорелой полоской на лбу. — Народу — тьма, и куда все прутся?.. — Он внимательно посмотрел на Вадима и кивнул: — Все ясно. Значит, это ты был в машине с Сергуней? Вадим не стал отпираться: — Я. — Я так и подумал. Все наши уверены, что Сергуня был один, так и протокол оформили, а я-то видел, как от дома отъезжали двое на его тачке. Вышел на балкон покурить и случайно увидел. Только я не понял, что это ты. И как же ты умудрился его замочить, тачку вдребезги, а сам как огурчик? Вадим пожал плечами: — Повезло. — Везучий ты парень, Вадик, скажу я тебе. А зачем это нужно-то было — ну, Сергуню? — Пришлось, Петрович. Они же везли меня убивать. К Марату. А перед этим пытали бы. — Зачем? Что Марату от тебя нужно? Вадим кивнул на сумку Петровича: — Эти документы. — Допустим, разобрались. Убийство неумышленное или в пределах необходимой обороны. А теперь вот что, почему я и приехал. Тебя сегодня с утра ищут. — Они меня второй день ищут. — Я не про людей Марата. Двое других. Совсем не наших. На красной иномарке с открытым верхом. Даже не знаю, как тебе про них и сказать. Бандюги — не то слово. Верней, бандюги, но как из американского кино. Понимаешь, что я хочу сказать? «Люди Аббаса», — понял Вадим и кивнул: — Кажется, понимаю. — У них твоя фотография, увеличенная с паспорта. Причем искали они тебя как-то странно. Нагло — вот как. Ко всем подходили, к торговцам, к прохожим, карточку твою показывали, спрашивали, не знают ли они, где ты. И говорили, не скрываясь, не сами про себя, а как бы для других: мы эту сволочь все равно найдем. Понимаешь? Они как-будто не искали тебя, а всем показывали, что тебя ищут. Они и ко мне зашли. — Домой? — Нет, на работу. Мне, правда, про сволочь не говорили, спросили вежливо. Объяснили, что вы подружились в Израиле и теперь они хотели тебя повидать. Я, конечно, про тебя сказал, что не знаю, где ты, может, в деревню уехал или еще куда по делам. Но документы попросил показать. Оба из Риги. В полном порядке паспорта, визы и все такое. Из гостиницы «Украина» бумажка, что там живут, так что все законно. На всякий случай я фамилии их записал. — Петрович извлек из кармана потрепанную записную книжку. — Вот, для тебя переписал. Один, громила, Родригес Гуаро. Испанец, но родился в России. Я поинтересовался, как это могло быть. Он рассказал: в гражданскую войну в тридцать седьмом в Россию из Испании вывозили детей коммунистов. Чтобы спасти. И его родителей тоже вывезли. Здесь они выросли, поженились, и он, получается, второе поколение русских испанцев. Я узнавал потом — да, было такое. Так что, может, он и вправду русский испанец. И по-русски говорит хорошо. Второй — поменьше ростом, хлыщ. Сильвио Пельше, латыш. А имя такое, объяснил, потому что родители были простыми крестьянами и им хотелось, чтобы у сына было красивое имя. — Оружие у них было? — спросил Вадим. — Нет, — уверенно ответил Петрович. — Когда они от меня ушли, я позвонил на пост ГАИ — ну, на выезде, знаешь. Там омоновцы всегда дежурят. Попросил проверить. Проверили досконально. И самих, и всю машину. Не было у них оружия, никакого, даже ножа. И еще. Когда они увидели, что я записываю их фамилии, им вроде бы это не очень понравилось. Сильвио спросил, для чего я это делаю. Я сказал, что такой порядок: мы регистрируем всех, кто к нам обращается. Не знаю, поверили или нет, но спорить не стали. И ушли. Еще с час покрутились по поселку и уехали. А я вот сразу — к тебе. — Спасибо, Петрович. — Кто они, Вадим? — Убийцы. — А ты им зачем? Вадим пожал плечами: — Чтобы убить. — За что? — Они считают, что я у них увел кое-какие материалы. Они им позарез нужны. — А ты увел? — Нет. Увел Марат. А меня он просто подставил. — Ну вот что. Хватит загадок. Собирайся и поехали к Меркулову. Прямо сейчас. Бери свои папки. И все ему выложишь. Вадим покачал головой: — Нет, рано мне еще к Меркулову. У меня еще ничего нет на Марата. Есть, но мелочи. А главный, сам знаешь, Марат. — Но ведь прихлопнут тебя! Не те, так эти! Вот так будешь сидеть и ждать, кто первым до тебя доберется? — Зачем ждать? — возразил Вадим. — Попробую изменить ситуацию. Есть у меня кое-какие соображения. — Ну, как знаешь, — решительно объявил Петрович. — Ты как хочешь, а я сейчас еду к Меркулову. И все, что знаю, про тебя расскажу. И не отговаривай меня. Я как решил, так и сделаю. Иначе я себе никогда не прощу, если тебя прикончат. — А чем он может меня защитить? Приставить ко мне охрану? — спросил Вадим. — Пусть думает. Он — заместитель генерального прокурора, не пустое место. Вот пусть и думает вместе со своими «важняками». Все, еду. Вот твои шмотки и папки, будь они неладны, а я, что смогу, сделаю. — Минутку, Петрович, — попросил Вадим. — Оставьте мне фамилии этих, из Риги. Петрович вырвал листок из записной книжки: — Держи. — И еще секунду, — остановил его Вадим. — Если вы уж все равно будете у Меркулова, передайте ему вот это… Сейчас найду. Вадим извлек из пакета небольшой белый листок в целлофане. Присев к столу, написал несколько строк на листке бумаги, все это вложил в конверт и конверт заклеил. — Вот. Ему это сейчас очень пригодится. — А что здесь? — поинтересовался Петрович. — У него спросите. Если сочтет нужным, скажет. Для него это очень важно, можете не сомневаться. — Опять загадки! — недовольно проворчал участковый, но конверт взял и бережно спрятал в карман. — И последняя просьба, — проговорил Вадим. — В этом пакете — деньги. Сорок тысяч баксов… — Ничего себе! Откуда у тебя такие бабки?! — поразился Петрович. — Осталось от того, что я привез из Израиля, — нашел простейшее объяснение Вадим. — Я же там прилично зарабатывал. И мать хорошую пенсию получала. — Ты же на «Чаре» погорел! — Погорел, — согласился Вадим. — Но не такой же я лох, чтобы все до копейки туда вложить. Эти — берег. На черный день. Так вот, если со мной что-нибудь случится, приберегите их. Для матери и Аленки. Только не отдавайте Рите сразу много — растренькает. Баксов по триста в месяц — чтобы на дольше хватило. — Ох, не нравится мне все это! — вздохнул Петрович. — Ладно, давай. — Спасибо. Счастливо вам. — Это тебе счастливо, — отозвался Петрович, спрятал пакет в авоську и нахлобучил на голову кепку. — Скажите Меркулову: пусть выпишет для меня пропуск. — Скажу, — пообещал участковый. Предупредил: — Домой не суйся, твою квартиру пасут. Днем и ночью. Они комнату в доме напротив сняли — оттуда и смотрят. Понял? — Понял, — кивнул Вадим. Петрович молча пожал ему руку и вышел, снова став похожим со своей авоськой на замотанного жизнью и женой работягу. Проводив участкового, Вадим вновь занялся своим лицом, обрабатывая раны тампоном со спиртом, а сам между тем думал о том, что рассказал ему Петрович. Ясно, что это были люди Аббаса. Ясно, что они не искали Вадима, а только демонстрировали, что ищут. «Нагло», как заметил Петрович. И у них не было оружия, потому что они и не рассчитывали найти Вадима. Подготовка общественного мнения? Вадим вспомнил голос Аббаса во время его разговора наедине с Маратом — он был отчетливо слышен на кассете, которую Вадим выкрал из машины Николая, когда он с Маратом сидел в кафе: «Весь мир должен знать, как мы расправляемся с врагами нашей родины! Весь мир!» Демонстративно-показательное убийство? Похоже на то. Оружие. Не было в машине, наверняка не было и в гостинице — это было бы просто опасно, любая горничная могла на него наткнуться. Значит, оружие они рассчитывали получить накануне или в сам день намеченного убийства. Скорее всего, завтра, для чего им время тянуть. И был только один человек, который это оружие мог им дать, — Марат. Все правильно. Марат должен был снабдить их оружием, и он же должен был выдать им Вадима. Недаром же Сергуня обмолвился о том, что его ждут люди из Риги. Но с ним, Вадимом, номер у Марата не прошел. Какая же складывается ситуация? Телефонный звонок прервал размышления Вадима. Три звонка. Отбой. И снова — раз, два, три, четыре… После восьмого звонка Вадим взял трубку. Звонил, как Вадим и понял, Петрович. — Слышишь меня? — Слышу, Петрович. — Я звоню от известного тебе человека. Он передает тебе привет и огромное спасибо за то, что ты ему передал. Он сказал, что это чрезвычайно важная для них информация. — Я рад, что она ему пригодилась. — Он говорит, что очень хотел бы с тобой познакомиться и что ты можешь рассчитывать на любую помощь, которую он в состоянии тебе оказать. Запиши его прямой телефон… — Спасибо, передайте ему. Записал. — Пропуск для тебя оставлен в бюро пропусков. Можешь приехать в любой день недели в рабочее время. Или звони. — Спасибо, — повторил Вадим. Повесив трубку, он вновь занялся своей физиономией и анализом ситуации. Итак, Марат. Допустим, завтра утром являются к нему эти двое и требуют: оружие, его — Вадима и, может быть, груз. «Нет, с грузом — потом разберемся, — сузил тему Вадим. — Проблема номер один у Марата — я. Ему придется выкручиваться. Как?» Да очень просто, вдруг понял Вадим. Сергуня — вот кто его выручит. Везли ночью, авария — врезались в каток, оба погибли — и его человек, Сергуня, и клиент — Вадим. Покажут фотографии «бээмвухи», достанут у ментов, если сами не сделали, даже саму «бээмвуху». И даже подходящий труп в морге могут подобрать. А что? И подберут, не поленятся: дело для Марата очень важное. Так что, господа, извините, от случайностей не застрахован никто, сама жизнь выполнила за вас вашу работу. Поверят ли они? «Взглянуть бы на них, хоть одним глазом!» — мелькнуло в голове у Вадима. Теоретически это было вполне возможно, он знал, что они остановились в гостинице «Украина», знал даже номер — 352. Но с такой рожей соваться в «Украину»?! Вадим отложил в сторону тампон со спиртом, наскреб в морозилке снега и приложил ко лбу холодный компресс. Итак, поверят ли они? Если поверят — Марат в порядке. А если нет? Не так, остановил себя Вадим. Вопрос нужно ставить иначе: что ему, Вадиму, выгоднее — чтобы поверили или чтобы не поверили? Если поверят и уберутся к себе в Ригу — одной головной болью у него, Вадима, меньше. Но меньше и у Марата, а Вадиму вовсе не хотелось упрощать для Марата жизнь. Еще вариант: Марат говорит им то, что есть: упустили клиента, промашка вышла. Но обязательно найдем, бросим все силы, возьмем и дадим вам знать. Вы приедете и выполните то, что вам приказано. Возможен такой вариант? Вадим глубоко задумался и решительно заключил: нет. Исключено. Для Марата такое признание — поражение. Аббас никогда не будет иметь дело с человеком, допускающим такие ошибки. Признать свою слабость — значит автоматически выбыть из того большого бизнеса, занять в котором ведущее место ставил своей целью Марат с самого начала, только задумывая эту аферу. Отпадает. Остается главный вопрос: поверят или не поверят? «Я должен их увидеть», — понял Вадим. А рожа? Он внимательно посмотрел на себя в зеркало. Ну, рожа как рожа. Порезы можно загримировать — на туалетном столике теснилось десятка три склянок и коробочек с наборами для макияжа. На синяк — пластырь наклеить. Если еще шляпу и темные очки, лучше — хамелеоны… Ну-ка прикинем… Вадим надел черную рубашку-апаш, белый стильный костюм, в котором ездил в Ригу, туфли, часы. Подошел к зеркалу. Значит, еще будет белая шляпа, под костюм, темные очки. И тросточка еще нужна, понял Вадим. Не только потому, что колено болело и он прихрамывал. Нет, для образа. Что же получится? Несколько странноватый господин со слегка побитой физиономией, стройный, вызывающе элегантный, явно не из бедных. Буду похож на гомика, понял Вадим. И подумал: да и черт с ним. Главное, чтобы милиция не прицепилась. А прицепится: документы у Вадима в полном порядке. Рискнем? Можно, решил Вадим. И поправился: нужно. Не снимая костюма, он дозвонился до справочной «Украины» и узнал номер телефона дежурной по третьему этажу и телефон 352-го номера. Сначала набрал телефон номера. Длинные гудки. Еще раз набрал, подождал подольше. Не отвечали. Значит, в номере их нет. Дозвонился дежурной по этажу. Спросил, чуть грассируя, — это получилось само собой, костюм обязывал: — Мне нужен господин Гуаро или господин Пельше из триста пятьдесят второго номера. Их телефон не отвечает. Они не сказали, когда вернутся? — Вы из тунисского посольства? — спросила дежурная. — Из консульства, — немедленно среагировал Вадим. — Они просили передать, что, если будут звонить из посольства, пусть позвонят после восьми вечера. В восемь, они сказали, вернутся. Оставьте на всякий случай ваш номер, я передам. Значит, на аппарате дежурной не было автоматического определителя номеров, чего Вадим слегка опасался. Он без запинки продиктовал ей номер прачечной на Рязанке, куда сдавал белье, и повесил трубку. Значит, в восемь. Сейчас — шесть. Времени было достаточно. Вадим снял пиджак, чтобы не испачкаться, и подсел к туалетному столику жены приятеля. Минут через двадцать, перепробовав десяток кремов и пудр, он окинул свое лицо как бы посторонним взглядом и решил: сойдет. В аптечке нашелся и биопластырь. Кусочки, правда, были маленькие, со спичечный коробок, так что пришлось наклеивать их несколько, друг на друга. Снова посмотрел в зеркало. Совсем недурно. Ну, разбил себе человек лоб, с кем не бывает. А если еще очки и шляпа… Часть денег Вадим сунул в карман, другую — на всякий случай — решил оставить здесь, положил под коврик в спальне. Огляделся. Заметил на подоконнике ампулу из груза, которую вынул из кармана, когда стирал куртку. Прихватил и ее, не зная зачем, чтобы просто не оставлять в чужой квартире. А вдруг ему не придется сюда вернуться? Все. Можно было выходить на свет Божий. Стоп. Папки. Все-таки придется вернуться. Впрочем, при нужде за ними могут приехать и другие. Вадим поискал глазами подходящее место и засунул их под матрас в спальне. Вот теперь все. Он вышел на улицу. II День клонился к вечеру, улицы были оживлены, народ ехал с работы, у торгового центра кишмя кишела толпа. У каждого были свои заботы, простые, житейские, и Вадим вдруг ощутил острую зависть ко всем этим людям, которые живут обычной, трудной, но нормальной жизнью, какой и сам он жил всего неделю назад. «Какой там неделю!» — поразился Вадим. Еще в понедельник утром он перебирал в гараже картошку и радовался, что ее хватит не меньше чем на месяц. А сегодня только четверг. Всего за каких-то четыре дня его жизнь словно бы переломилась надвое, он будто бы внезапно провалился сквозь тонкий лед и оказался в жизни совсем иной, страшной, чудовищной, которая, оказывается, существовала параллельно обычной жизни, и лишь тонкая пленка отделяла одну от другой. Да, остро, до смертельной тоски он завидовал тем, кто живет так, как всего четыре дня назад жил он сам. Но в глубине души знал: если бы высшие силы сделали бы для него возможным выбор — вернуться в ту, прежнюю, жизнь или оставаться в этой, он без колебаний отказался бы от возврата. Каждый человек несет свой крест. Ему выпал такой, и хочет он того или нет, но должен донести его до своей Голгофы. Господь посылает человеку испытания не за вину, а по силам его, — вспомнил Вадим библейское. И помолился, чтобы хватило у него сил выполнить все, что выпало на его долю. В оживленной, занятой своими заботами толпе никто не обращал на него внимания. Вадима это порадовало. В обменном пункте он продал три сотни долларов, чтобы не разбрасываться баксами, и подошел к стоявшей возле метро «Волге» с шашечками. — На Кутузовский, к «Украине». — Полтинник, — заломил таксист, мгновенно — опытным глазом — оценив платежеспособность клиента. — А не крутовато? — спросил Вадим. — Для чего, собственно, нужны деньги? — философски отозвался таксист. — Чтобы превращать необходимость в удовольствие. Правильно? — Правильно, — согласился Вадим. — Поехали! По пути он высмотрел универмаг и сразу нашел в нем то, что искал: элегантную шляпу, белую, с короткими полями и металлическими дырками по бокам. В соседнем отделе высмотрел трость, как раз такую, какую он нарисовал в своем воображении: черную, легкую, с изящной резьбой. — Английская ручная работа, — объяснила продавщица и, поколебавшись, добавила: — Сэр. — Сэнк ю, — небрежно кивнул Вадим. Через квартал, в «Оптике», Вадим нашел и очки — темные, в тонкой золотой оправе. Правда, это были не хамелеоны, как он хотел, но времени выбирать и заезжать в другие магазины уже не оставалось. И шляпа, и трость, и очки стоили бешеных денег. Вадим, словно бы вернувшись на мгновение в прежнюю свою жизнь, даже ужаснулся себе: да что же я делаю, швыряю такие бабки! Но тут же успокоил себя. В конце концов, это были бандитские деньги и тратил их он не ради удовольствия, а для дела. Производственные расходы. Выходя из «Оптики», он приостановился у огромного, во всю стену, зеркала и оглядел себя. В полном порядке. Даже лучше, чем он ожидал. От гомика, конечно, что-то было, но больше — от заезжего иностранца. Это Вадима вполне устраивало. Возле гостиницы «Украина» он расплатился с таксистом, накинув ему червонец за остановки у магазинов, и взглянул на часы. Десять минут восьмого. Из автомата набрал телефон 352-го номера. Долго слушал длинные гудки. Не отвечали. Значит, еще не вернулись. При входе в гостиницу дорогу ему преградил швейцар: — Вашу визитную карточку, господин! Не удостоив его даже внимательным взглядом, Вадим сунул ему полтинник. Деньги мгновенно исчезли из руки швейцара. Он открыл перед Вадимом тяжелую дверь и козырнул: — Добро пожаловать, мистер. В холле Вадим высмотрел удобное кресло в углу, купил в киоске толстый «Штерн» и, погрузившись в кресло, стал небрежно просматривать его, время от времени поглядывая на входные двери. Он узнал их мгновенно, в первые секунды, они даже не успели войти в холл. Петрович был не совсем прав, они были не как американские гангстеры, а как палестинские террористы, которых Вадим насмотрелся в Израиле. Он научился каким-то шестым чувством, чутьем улавливать злобу и агрессивность, исходившую иногда от самого простого с виду феллаха, и интуиция почти никогда не подводила его. Эти были не так сильно эмоционально заряжены, но агрессивность была в самой их сути, и Вадим безошибочно ее угадал. Они вошли в лифт и исчезли из поля зрения Вадима. А ему и не нужно было больше на них смотреть. Он отметил главное: оружия у них нет, оба были одеты легко, по-летнему, под такой одеждой даже «беретту» не спрячешь, в руках у них тоже ничего не было — ни сумки, ни даже какого-нибудь пластмассового пакета. Значит, он был прав: оружие они рассчитывают получить у Марата завтра. Теперь нужно было хорошенько подумать. У Вадима и раньше мелькала мысль, что Марат может попытаться решить проблему привычным ему, домашним способом: попросту убрать этих неудобных гостей-рижан. Но теперь, увидев их, Вадим понял: Марат никогда на это не пойдет. Он тоже видел этих двоих и не мог не понять: за ними — не банда, даже очень сильная, за ними — организация, государство, страна. И если он сделает даже малейшую попытку пойти на конфликт с Аббасом, то будет уничтожен — этими или другими — так же безжалостно и жестоко, как эти собираются уничтожить его, Вадима. Значит, будет врать, попытается подсунуть им труп какого-нибудь бедолаги с разможженным до неузнаваемости лицом, ростом с него, Вадима. Поверят ли они? А ведь могут и поверить. Выгодно это ему, Вадиму? Он уже твердо знал: нет. Значит, нужно их предупредить, что он жив и находится вне досягаемости людей Марата. Предупредить. Как? Да очень просто, вдруг понял Вадим: поговорить с ними. И не по телефону, а лично, с глазу на глаз. Сначала он усмехнулся нелепости этой мысли, но тут же подумал: все правильно. Что они с ним могут сделать в людном холле гостиницы? Выкрасть и спрятать в номере? Но малейший шум привлечет внимание охраны. Просто убить — ножом или руками? Могут, даже в толпе. Но их задача — не просто убить Вадима, а сделать это демонстративно-показательно. «Чтобы весь мир узнал…» И это — не пожелание. Это — приказ. А для таких людей приказ — это приказ. Какой-то риск, конечно, все-таки был. Вадим даже пожалел на секунду, что после аварии не вытащил кольт из-за пояса мертвого Сергуни. Но тут же отбросил эту мысль. Даже если бы у него было оружие, он не успел бы им воспользоваться. А разговаривать с ними, держа их на мушке, это и вовсе нелепость. Придется рискнуть. Ставка стоила того: если бы удалось перевести свирепую энергию и решимость этих двоих с него, Вадима, на Марата — это было бы решением всех проблем. Вадим подошел к внутреннему телефону и набрал 352-й номер. Ответили быстро, высоким голосом: — Говорите, вас слушают. — Я хотел бы поговорить с мистером Сильвио или мистером Родригесом, — произнес Вадим. — Я — Сильвио. Кто со мной говорит? — Тот, кого вы сегодня целый день искали в поселке, — ответил Вадим. Пауза. — Повторите то, что вы сказали. — С вами говорит человек, которого вы сегодня искали, — повторил Вадим. Долгая пауза. Затем в трубке: — Я — Родригес. Кто вы? — Вадим Костиков. — Как вы это докажете? Вадим даже усмехнулся: они были явно обескуражены. — У вас есть моя фотография? — Да, есть, — несколько помедлив, ответил Родригес. — Вы сможете меня по ней узнать? — Полагаю, что да. — Ну так спускайтесь в холл первого этажа. В углу небольшой бар, справа от лифта. Я буду вас здесь ждать. Пауза. — Когда? — Да прямо сейчас, — беззаботно предложил Вадим. — Конечно, если у вас нет более важных дел. Пауза. — Мы будем через четыре минуты. — Жду. Вадим повесил трубку. Они спустились через четыре минуты. За это время Вадим, сунув официантке пятидесятитысячную бумажку, попросил сдвинуть один из столиков в сторону и чуть дальше от бара, почти к проходу, и поставить один стул со стороны бара, а два других — напротив, чтобы гости сидели спиной к холлу. В случае чего у него была маленькая возможность перепрыгнуть стойку бара и попытаться уйти через служебный ход. Это была единственная мера предосторожности, которую он мог предпринять. Первым из лифта вышел Сильвио, за ним — Родригес. Они осмотрелись по сторонам. Вадим поднялся со своего стула и сделал им приглашающий жест. Они подошли и остановились у столика. — Добрый вечер, — проговорил Вадим. — Садитесь, господа. Но они продолжали стоять. И молчать. Наконец Родригес решительно произнес: — Вы — не Костиков. Вадим снял шляпу и очки. Предложил: — Смотрите внимательней. Фотография с вами? Сравнивайте. Сильвио вынул из кармана легкого пиджака снимок. Взгляд на снимок, взгляд на Вадима. И снова — на снимок и на Вадима. Передал фотографию Родригесу. Тот всмотрелся, кивнул: — Он. — Показать паспорт? — спросил Вадим. — Покажите, — сказал Родригес. Вадим достал из кармана и бросил на стол свой паспорт. С минуту они изучали его, потом вернули — так же бросив на стол. Вадим сунул паспорт в карман. — Вы — господин Родригес? — спросил он громилу. Тот молча кивнул. — А вы — господин Сильвио? — повернулся Вадим к блондину — «хлыщу», как назвал его Петрович. — Совершенно верно. Какая интересная встреча. Что с вами случилось, господин Костиков? Попали в аварию? — Да нет, слегка поспорил с женой. Сильвио засмеялся. Родригес угрюмо молчал. — Не присесть ли нам, господа? — повторил приглашение Вадим. На этот раз оба сели. — Что будете пить? — Ему — «Боржоми», мне — виски со льдом, — ответил Сильвио. — Бутылку «Боржоми» и два виски со льдом, — отдал Вадим распоряжение официантке. Через минуту заказ был на столе. Вадим взял свой стакан: — Ваше здоровье, господа! — И ваше, господин Костиков! — Сильвио тоже сделал глоток. Родригес даже не притронулся к своему «Боржоми». По-видимому, он никак не мог понять, что происходит. Наконец, прямо спросил: — Какова цель вашего визита к нам? — Мне передали, что вы искали меня сегодня полдня, — объяснил Вадим. — Я подумал, что вы хотите о чем-то со мной поговорить. Вот я и приехал. Сильвио и Родригес переглянулись, но не ответили. — Значит, вы не поговорить со мной хотели? — спросил Вадим. — А тогда зачем вы меня искали? Хорошо, — продолжал он, не дождавшись ответа. — Я буду делать предположения, а вы меня поправьте, если я ошибаюсь. Согласны? — Вы очень интересный собеседник, господин Костиков, — заметил Сильвио и закурил. — Слушаем вас. — Вы искали меня для того, чтобы все в поселке узнали, что вы ищете меня. Вы, так сказать, создавали общественный интерес к событию, которое вслед за этим должно последовать. Пока я не ошибаюсь? — прервался он. — Допустим, — согласился Сильвио. — Что же это, по-вашему, за событие? — Сам акт убийства. Точнее — публично-показательного уничтожения меня. Чтобы это попало во все газеты. Как говорит уважаемый Саид аль-Аббас: «Чтобы весь мир знал, как мы расправляемся с врагами нашей родины». Я прав? — Вы знаете аль-Аббаса? — спросил Родригес. — Мы виделись во вторник вечером в Риге. Мистер Марат возил меня туда, чтобы убедить аль-Аббаса в правдоподобии его версии исчезновения известного вам груза. И ему это удалось. — Вы заходили в израильское посольство, — проговорил Родригес, словно бы уличая Вадима в злодействе. — Да, мне пришлось это сделать, — согласился Вадим. — По приказанию господина Марата. Он знал, что люди Аббаса будут за мной следить. — О чем вы говорили с послом? — Я попросил его помолиться за меня у Стены плача. Он обещал. — И все? — недоверчиво переспросил Родригес. — И все, — подтвердил Вадим. — Важен был сам факт моего появления в израильском посольстве. Иначе аль-Аббас не поверил бы, что я агент Моссада. — А вы не агент Моссада? — с интересом спросил Сильвио. — Я два года служил в отряде по борьбе с террористами на оккупированных территориях. А этот отряд и Моссад — разные вещи. Это — тонкость, которой люди Марата не знают. Отсюда и пошло — Моссад. — То есть вы хотите сказать, что господин Марат вас подставил? — уточнил Сильвио. — Да. — И не вы украли груз? — Не я. — Кто же? — А вы еще сами не поняли? — спросил Вадим. — Марат. — Для чего? — Чтобы продать его более выгодному покупателю. И он его уже продал. — Кому? — Этого я точно не знаю, — ответил Вадим. — Думаю, кому-то из Пакистана. А может быть — иранцам. Не буду гадать. Во всяком случае, груза у него уже нет. Вмешался Родригес: — Вы говорите, что Марат вас подставил. Почему вы согласились на это? — Иначе он убил бы и меня, и членов моей семьи. У меня не было выбора, — объяснил Вадим. — Он обещал, что, как только я сыграю свою роль, он меня прикроет и оставит в покое. Он не ожидал, что аль-Аббас воспримет все так остро и пришлет вас. Поэтому он решил выдать меня вам. Но мне удалось скрыться. Воцарилось напряженное молчание. Вадим взял свой стакан: — Чюз! И сделал глоток. Сильвио закуривал уже третью сигарету. — Я вам не верю, — проговорил наконец Родригес. — Я и не ожидал, что вы вот так сразу мне и поверите. Есть способы проверить мои слова. — Какие? — Вы должны встретиться с Маратом завтра утром, не так ли? — Он не получил ответа, но понял, что угадал. — Сегодня четверг, 20 часов 30 минут. Ровно 20.30. Вы видите меня живым и здоровым, хоть и не совсем невредимым. И вне досягаемости людей Марата. Имейте это в виду — как факт. — И что из этого вытекает? — спросил Сильвио. — Это вы поймете завтра, когда Марат будет вам объяснять, почему он не может меня вам выдать. Не знаю, как он будет выкручиваться. Скорее всего — вам представят труп человека, похожего на меня. Хотя бы ростом. Якобы погибшего прошлой ночью в автокатастрофе. Катастрофа действительно была. И в ней действительно погиб человек Марата, который меня захватил и вез к нему. На скорости сто пятьдесят километров в час его машина врезалась в асфальтовый каток. — Как же удалось уцелеть вам? Вадим пожал плечами: — Мне просто повезло. Сильвио лишь головой покачал: — Вам не просто повезло. Вам очень повезло. — Возможно, — согласился Вадим. — Второй способ. Потребуйте у Марата показать вам груз. — У нас нет задания забрать груз, — проговорился Сильвио. Родригес с гневом на него посмотрел. — Я сказал: не забрать. Всего лишь показать, — уточнил Вадим. — Он не сможет этого сделать. Найдет какие-нибудь отговорки. Сильвио и Родригес вновь переглянулись. В глазах Сильвио мелькнула растерянность, и Вадим понял, что самого груза они могли никогда и не видеть. — Вы знаете, как выглядит груз? — прямо спросил он. — Вижу — нет. — Он достал из кармана ампулу и положил на стол. — В коробке — сто таких ампул. И двадцать небольших металлических капсул. — Откуда у вас эта ампула? — спросил Родригес. — Она оказалась у меня случайно. Я взял ее у человека, который пытался похитить меня и погиб. — А у него откуда? — настаивал Родригес. — Он возил ее на анализ к профессору Осмоловскому. И после получения результатов анализа профессора убил. — Значит, господин Марат знает, что это такое? — спросил Сильвио. — Да. — А вы? — Знаю. — Что же это такое? — А сами вы — знаете? — спросил Вадим. — Да, — кивнул Сильвио. — Литий, — сказал Вадим. — Без него невозможно создание термоядерной бомбы. «Кажется, я их достаю», — отметил он, наблюдая за реакцией на свои слова. — Вы позволите нам взять эту ампулу с собой? — спросил Родригес. — Мне очень нравится деликатность вашего тона, — ответил Вадим. — Эта ампула стоит больше трех тысяч долларов. Но я вам ее отдаю, чтобы при проверке груза вы не попали впросак. Только не попадитесь с ней, а то вам пришьют убийство профессора Осмоловского и его лаборантки. — Спасибо. — Родригес передал ампулу Сильвио, тот спрятал ее в карман своего летнего легкого пиджака. — И за предупреждение спасибо. — Вы можете предложить еще какой-нибудь способ проверки? — спросил Сильвио. И Вадим рискнул: — Да. У меня есть еще только один способ доказать, что я не враг вашей родины… — Вы хотите сказать, что вы — друг? — прервал его Сильвио. — Нет. Ваша родина мне безразлична. Мне небезразлична моя родина. — Израиль? — уточнил Сильвио. — И Россия, — сказал Вадим. — Вы счастливый человек, у вас две родины, — с иронией констатировал Сильвио. — Да, у меня две родины, — подтвердил Вадим и подумал, что сказал чистую правду: и Стена плача в Иерусалиме, и парящая над водой колокольня в Калязине одинаково трогали его сердце. — Итак, что за способ? — вернул разговор в деловое русло Сильвио. — Если после проверки вы убедитесь, что прав Марат, а неправ я, завтра днем я буду ждать вас в центре поселка. И вы сможете без помех провести свою показательную акцию уничтожения. Напротив торговых рядов там есть кинотеатр — обратили внимание? Перед ним — небольшая площадь. Днем она обычно пустая, так что случайных жертв не будет. Я буду стоять на краю площади, и вы сможете расстрелять меня, не выходя из машины. А потом сразу уйдете вперед и под мост. Какое время вас больше устраивает? Двенадцать часов дня — годится? — И не будет никаких милицейских засад, никакого ОМОНа? — недоверчиво спросил Сильвио. — Нет, — подтвердил Вадим. — Как мы это узнаем? — Не мне вас учить, — усмехнулся Вадим. — Вы достаточно опытные люди, чтобы провести предварительную проверку. Похоже, он их не просто озадачил, а поразил. — Почему вы на это идете? — спросил Родригес. — Я устал, — почти искренне признался Вадим. — Прятаться, скрываться, вздрагивать от каждого стука. Если вы мне не поверите, вы меня все равно достанете. Вы или ваши люди. Или люди Марата. А так… Что ж, я погибну, вы выполните свое задание, зато хоть мою семью оставят в покое. — Мне хотелось бы верить в вашу искренность, — заметил Сильвио. — Завтра вы в ней убедитесь. В двенадцать, на площади у кинотеатра, — напомнил Вадим. — А теперь, господа, позвольте пожелать вам спокойной ночи. Он поднялся из-за столика и, чуть прихрамывая, опираясь на трость, пошел к выходу. От дверей оглянулся: Сильвио и Родригес все еще сидели за столом и молча смотрели ему вслед. Выйдя на улицу, Вадим сел в такси и назвал адрес квартиры в Чертанове. По привычке проследил: хвоста не было. Он откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Когда он говорил им о последнем варианте проверки, он не знал еще, блефует он или действительно придет на площадь. А теперь вдруг понял: придет. Один. И будет стоять под дулами их автоматов. В его игре у него просто не было более сильного хода. III В тот же день, когда Вадим сначала приводил себя в порядок после ночной аварии, а потом вел многосложные переговоры с посланцами аль-Аббаса, в прокуратуре России с самого утра шла напряженная работа. После установления личности Барыкина — Сергуни и выхода на банду, обосновавшуюся в «Руси», по указанию генерального прокурора группе Турецкого была дана санкция на прослушивание телефонных разговоров всех, заподозренных в причастности к деятельности банды, выделен дополнительный транспорт, необходимые технические средства и сотрудники для наружного наблюдения и оперативно-розыскных мероприятий. Турецкий прекрасно понимал, чего от него ждет генеральный прокурор: в возможно более краткие сроки найти и арестовать второго убийцу профессора Осмоловского. Здесь была явная политическая подоплека: общественность возбуждена и возмущена, быстрое раскрытие этого нашумевшего преступления повысило бы авторитет Генеральной прокуратуры и вызвало бы больше доверия населения и депутатов Государственной думы к ее деятельности. Разумеется, во главе с новым генеральным прокурором. Понимал это и Меркулов. Докладывая генеральному прокурору о результатах работы бригады Турецкого, он ни словом не обмолвился о том, что Мишурин, основной убийца профессора, уже найден. Формальным основанием, дающим Меркулову право на это умолчание (право, конечно, весьма сомнительное — это прекрасно понимал сам Меркулов), был тот факт, что еще не все доказательства вины Мишурина получены. Не было еще, в частности, результатов дополнительной проверки кабинета и лаборатории профессора Осмоловского — на этой проверке настоял Турецкий. Истинной же причиной было другое. Меркулов понимал: доложи он об этом, генеральный прокурор прикажет немедленно арестовать Мишурина, предъявит ему обвинение и примет меры для того, чтобы широко осветить этот факт в прессе и по телевидению. Со своей точки зрения, точки зрения вчерашнего политического деятеля и теоретика, не имевшего практического опыта работы в прокуратуре, он был конечно же прав. Но у самого Меркулова были на этот счет свои соображения. К полудню группа опытных экспертов-криминалистов научно-технического отдела ГУВД Москвы, посланных по требованию Турецкого для повторного, более тщательного обследования лаборатории Осмоловского, закончила свою работу. Турецкий оказался прав: скрупулезное обследование лаборатории позволило найти отпечатки пальцев Мишурина. Очень неявных — на ручках кресла и отчетливых — на деке принтера. Как раз там, где и предполагал Турецкий. Эти должным образом оформленные результаты обследования привез в Генпрокуратуру член бригады Турецкого, начальник второго отдела МУРа подполковник Яковлев. Ознакомившись с ними, Турецкий удовлетворенно кивнул: — Порядок. Пошли к Меркулову. Меркулов внимательно изучил документы. — Что ж, давайте обсудим ситуацию. — Он обернулся к Турецкому. — Зови Косенкова. Парень с головой, да и психология у него современная. Может, что дельное и подскажет. — Современная! — слегка обиделся Турецкий. — А мы, значит, совсем мастодонты? — Не совсем, Александр Борисович. Совсем — это, наверное, я. Но согласись: есть разница в восприятии жизни человеком двадцати шести лет и сорока. — Да я, собственно, ничего против Аркадия не имею, — легко сдался Турецкий. Вызванный Турецким, в кабинете появился Косенков. Как обычно, лицо у него было сонное, будто его только что подняли с постели. Он четко доложил о прибытии, пристроился на стуле в углу и словно бы задремал. Обсуждение не заняло много времени. — Ситуация ясна, — заключил Турецкий. — Последняя точка в расследовании дела об убийстве профессора Осмоловского поставлена… — Мы ничего не знаем о том, кто убил лаборантку профессора, — напомнил Яковлев. — Знаем только, что к этому причастен Барыкин, Сергуня. — Пока не знаем, — согласился Турецкий. — Но сейчас важно другое. Во всяком случае — с точки зрения генерального прокурора, как я ее себе представляю. Мишурин вычислен, все улики против него собраны, доказательства его вины неопровержимы. Таким образом, мы можем арестовать его в любую минуту. Что будем делать? В кабинете воцарилось молчание. — А почему бы так и не поступить? — нарушил его удивленный вопрос Косенкова. Меркулов и Яковлев слегка усмехнулись. — Вот вам и современная психология, — не скрывая иронии, заметил Турецкий. — Я сказал какую-то глупость? — спросил Косенков. — Ну почему? — отозвался Меркулов. — Ты сказал то, что сказал бы и генеральный прокурор, если бы я доложил ему обо всех результатах расследования. — А вы не доложили? — удивился Косенков. — У меня еще не было последнего заключения экспертизы, вот этого, — показал Меркулов на документы, привезенные Яковлевым. — Если бы генеральный сейчас меня об этом спросил, я бы обязан был доложить. А пока о том, что второй убийца Осмоловского найден, знаем только мы четверо. И больше — ни одна живая душа. — А эксперты? — спросил Косенков. — Они выполнили свою часть работы и не посвящены в суть дела. — И все-таки я не понимаю, почему мы должны медлить с арестом Мишурина? — повторил Косенков. — Объясни ему, Александр Борисович, — кивнул Меркулов. — Все-таки, некоторым образом, твой ученик. — Попробую объяснить. И быть доходчивым. Хоть у нас и большая, как вы, Константин Дмитриевич, изволили выразиться, разница в восприятии жизни. — Турецкий повернулся к Косенкову. — Допустим, арестовали. Практически реально — примерно через час. А дальше? — Ну, как? Допросить. Улики неопровержимы. Расколется. — Расколется? Ты уверен, что он назовет организаторов убийства? Расскажет об анализах, о которых мы ничего не знаем? Ответит еще на ряд вопросов, которые нас чрезвычайно интересуют: что за банда, на которую он работает, какова ее структура, кто стоит во главе? Аркадий пожал плечами: — А почему бы и нет? Когда человеку грозит вышка, он на все пойдет, чтобы смягчить себе участь. — И все это он выложит прямо сегодня, на первом же допросе? — продолжал Турецкий. — Ну, не на первом, — не сдавался Косенков. — На втором. На пятом. Пусть даже на десятом. Но выложит. — Согласен, — кивнул Турецкий. — На пятом или десятом, может, и выложит. Но самая паскудная реальность нашей жизни в том, что даже второй допрос может не состояться. А уж про пятый или десятый я и не говорю. — Почему? — Да потому, пытливый мой ученик, что даже до второго допроса он, скорее всего, не доживет. Его убьют. В камере. Понял? Или при попытке к бегству при перевозке из прокуратуры в следственный изолятор. Или повесится на кстати оказавшемся в камере шнурке. Или — от внезапного сердечного приступа. — Но можно же содержать его в одиночной камере! — Можно, — согласился Турецкий. — Но гарантий, что его и там не достанут, нет. — Бывали и такие случаи, — подтвердил Яковлев. Косенков перевел недоверчивый взгляд на Меркулова: — Вы тоже согласны с этим? Меркулов ответил не сразу и как бы с неохотой: — Не исключено. — Так что же делать? — вырвалось у Косенкова. — Мы и собрались, чтобы решить именно этот вопрос, — ответил Меркулов. — Есть какие-нибудь предложения? — Что тут предложишь! — неопределенно отозвался Турецкий. — Продолжать выявлять связи. Может, что новое и откроется. — Основные связи его практически выявлены, — заметил Яковлев. — Оперативники не спускают с него глаз со вторника — как только Саша Турецкий его опознал. Продолжать наблюдение, конечно, можно, но вряд ли это что-то новое принесет. — Да, занятие малоперспективное, — согласился Меркулов. — Но никакого другого решения у нас, к сожалению, пока нет… Совещание было неожиданно прервано: в кабинет заглянула секретарша Меркулова Валерия Петровна: — Константин Дмитриевич, к вам посетитель. Грошев Михаил Андреевич, начальник Регионального управления по борьбе с организованной преступностью. Примете? Или попросить подождать? — Приму, конечно. Просите. Оставайтесь на своих местах, мы еще не закончили, — обратился он к присутствующим в кабинете, которые поднялись, чтобы не мешать встрече Меркулова с важным гостем. — Проходите, пожалуйста!.. — Валерия Петровна широко открыла тяжелую дубовую дверь. В кабинете появился высокий, несколько склонный к полноте человек в темном, прекрасно сшитом костюме, довольно молодой — не намного больше сорока лет, с лицом выразительным, жестким, знакомым всем присутствующим по довольно частым выступлениям Грошева в недавнюю пору, когда он был депутатом Государственной думы. Он был там кем-то вроде заместителя председателя Комиссии по борьбе с коррупцией. Его выступления в Думе всегда были резкими, острыми и охотно транслировались телевизионщиками. Меркулов поднялся из-за стола и сделал шаг навстречу важному посетителю. Они обменялись рукопожатием. — Рад наконец познакомиться с вами, Константин Дмитриевич, — довольно низким, хорошо поставленным голосом заговорил гость. — Раньше нужно было, да все случая не было: проклятая текучка прямо захлестывает. Сегодня был у вашего генерального, решали, так сказать, вопросы, и тут уж не упустил возможности. — Я тоже давно хотел познакомиться с вами, — доброжелательно ответил Меркулов. — Присаживайтесь, — отодвинул он для Грошева дубовое кресло. — Я не помешал? — спросил Грошев. — У вас, вижу, совещание. — Да нет, так, обсуждаем текущие дела. Разрешите, товарищи, представить вам Михаила Андреевича Грошева, нового начальника Регионального управления по борьбе с организованной преступностью. Да вы его и так знаете — не раз видели по телевизору. А это — мои ближайшие помощники, познакомьтесь. Владимир Александрович Яковлев, начальник второго отдела МУРа. Гость пожал Яковлеву руку: — Очень приятно познакомиться. Когда Меркулов представил Турецкого, Грошев задержал его руку в своей: — Так вы и есть тот знаменитый Турецкий? Наслышан о вас. Мечтал бы о таком сотруднике. Турецкий молча ответил на его рукопожатие и лишь слегка покраснел. Он постарался казаться безразличным, но чувствовалось, что слова Грошева доставили ему удовольствие. — А это наш самый молодой сотрудник, следователь Мосгорпрокуратуры Аркадий Николаевич Косенков, — отрекомендовал Меркулов Косенкова. — Надеюсь, станет мастером высокого класса. Задатки, во всяком случае, проявляет. — Поздравляю, молодой человек. — Грошев пожал Косенкову руку. — Такая оценка Константина Дмитриевича дорогого стоит. — Ценю, — сказал Косенков. — Когда я узнал о вашей отставке, — продолжал Грошев, возвратившись в свое кресло и обращаясь к Меркулову, — я был до глубины души возмущен. И выступал на заседании думского комитета. Тем более я рад вашему возвращению. От всей души поздравляю вас. Хотя поздравлять, наверное, не с чем: просто восстановлена справедливость. — Я вас тоже поздравляю с высоким назначением, — ответил Меркулов. — С чего это вы вдруг решили сменить уютное думское кресло на нашу собачью жизнь? — Собачью — это вы правильно сказали. Надоело болтать. И слушать болтовню. Потянуло вернуться к делу. К своему, настоящему. Я ведь весь путь прошел — от постового до замначальника областного управления. И когда мне предложили эту работу, ни секунды не колебался. — Я слышал про ваши успехи, — заметил Меркулов. — Какие это успехи! — скромно отмахнулся Грошев. — Ну, разгромили солнцевскую группировку, еще несколько мелких. По-настоящему работа только разворачивается. А про ваши успехи я тоже слышал. Говорят, вы нашли убийцу профессора Осмоловского? Потрясающе! Если не секрет, кто же у вас такой быстрый? — Александр Борисович Турецкий. — Потрясающе, — повторил Грошев. — Поздравляю! Жаль, что он погиб. Очень досадно. — Он не просто погиб, его убрали, — уточнил Меркулов. — Вот как? Кто? — Свои. — Понятно. У нас тоже так бывает: они успевают раньше нас. Теперь вам трудней будет выйти на второго убийцу. Их же было вроде бы двое, по телевизору говорили. — Почему труднее? — неожиданно вмешался в разговор Косенков. — Мы его уже нашли. И все улики собрали. Турецкий попытался дотянуться и пнуть Косенкова ногой, но тот лишь отодвинул свой стул и невозмутимо продолжал: — Подтвердите, Константин Дмитриевич! Чтобы ваш гость не очень хвастался своей солнцевской группировкой. — В самом деле? — спросил Грошев. — Да, — кивнул Меркулов. — Вот это — настоящий успех! Грандиозный! Кто же он, если не тайна следствия? — Мы коллеги, какие между нами могут быть тайны, — неожиданно для Турецкого охотно ответил Меркулов. Он показал Грошеву фотографию. — Вот. Некто Мишурин по кличке Алик. — Значит, скоро мы услышим о вас по телевидению? Это — очень кстати! Хоть немного утихнут страсти. Вы его уже арестовали? — Пока нет. Отслеживаем связи. Но скоро возьмем. — А я бы не стал тянуть, — заметил Грошев. — Больно уж громкое дело. Впрочем, что я к вам с советами лезу. Вы — ас, а мне еще учиться и учиться. Гость еще немного посидел, рассказывая о трудностях становления нового дела, и наконец поднялся. — Рад был познакомиться с вам, товарищи. Нам еще бок о бок работать не год и не два. Желаю успеха! Меркулов проводил его до двери, пожал ему руку и вернулся в кабинет. — Тебя кто за язык тянул?! — набросился Турецкий на Косенкова, едва за Грошевым закрылась дверь. — Кто тебя просил рот раскрывать?! Сказано же было: об этом деле знаем только мы! — Не горячись, — остановил его Меркулов и обернулся к Косенкову: — Выкладывай. Не по глупости же ты это ляпнул! — От большого ума! — презрительно бросил Турецкий. — Об этом деле знали только мы четверо, — невозмутимо и словно бы сонно проговорил Косенков. — А теперь знает и он. Кроме нас — только он. — Ну-ну! — поторопил Меркулов. — И если Мишурина уберут, мы будем знать, кто такой Грошев. Турецкий даже задохнулся от возмущения: — Ты, сопля зеленая, подозреваешь его в предательстве? Что он — их человек?! Да не спятил ли ты? Может, заболел? — Секунду! — прервал его Меркулов. — А не ты ли совсем недавно в этом же кабинете говорил мне, что никого из известного списка вычеркивать нельзя? — Ну, говорил, — вынужден был признать Турецкий. — Почему же сейчас ты так кипятишься? — Но, Константин Дмитриевич… Меркулов усмехнулся: — В этом и заключается разница нашей психологии и его. У нас, видно, в крови уже — почтение к должности. А у него, слава Богу, нет. — И вы одобряете то, что он сделал? — спросил Турецкий. — Если бы он посоветовался со мной раньше, я приказал бы молчать, — признался Меркулов. — Из-за той же рабской психологии. Не рабской. Вернее — холуйской. Но коль уж он так сделал — давайте посмотрим. Понаблюдаем, как говорят врачи после операции. Косенков из своего угла обратился к Турецкому: — Александр Борисович, извинитесь, пожалуйста, за соплю зеленую. — Хрен я тебе буду извиняться! — вспылил Турецкий. — Вот окажешься прав — тогда, может, и извинюсь. — И тогда с вас будет десять бутылок драй-джина, — уточнил условия Косенков. — В порядке моральной компенсации. — А если окажешься неправ? — поинтересовался Турецкий. Косенков глубоко задумался и со вздохом ответил: — Тогда можете не извиняться… — Закончили, — прервал их перепалку Меркулов. — Значит, решили: продолжаем наблюдение за Мишуриным. Спасибо, все свободны. IV Турецкий вошел в свой кабинет и с тоской оглядел письменный стол, заваленный папками с уголовными делами. Дела были самые разные — и давние, и не очень. Объединяло их только одно: в них упоминался человек по имени или кличке Марат. Турецкий тяжело вздохнул, попросил свою секретаршу Верочку сделать ему кофе покрепче и принялся за работу. По мере того как он просматривал материалы, папки с одного края стола перемещались на другой, потом складывались прямо на пол, а их место занимали новые. Марат. Турецкий помнил слова барменши «Руси», переданные ему Меркуловым, что он в этой банде — главный. Но поначалу ничто не давало оснований для такого вывода. Один из них — да. Но — главный? По мере того как накапливались обрывки информации, фигура Марата все явственнее меняла свои очертания. В архивах МУРа обнаружилось его досье двадцатилетней давности. Почти случайно. Хотя человек, изображенный в фас и в профиль, как это положено в уголовных делах, мало походил на того, кто был на фотографиях, снятых возле ресторана «Русь», внимательный взгляд молодого сотрудника из отдела Яковлева, работавшего в архиве, все же уловил сходство, а затем уж эксперты без особого труда доказали, что это один и тот же человек. Это было огромной удачей. Турецкий сдвинул в сторону все папки и углубился в изучение дела. Марат — это была не кличка, а настоящее имя. Марат Сергеевич Рогожин. 1944 года рождения, коренной москвич. Из семьи служащих. Беспартийный. Образование высшее: институт легкой промышленности, профессия — механик-технолог. После окончания института отработал положенные три года по направлению — мастером, а затем начальником смены в крупном московском швейном объединении, затем уволился и устроился главным инженером на небольшую швейную фабричонку в одном из подмосковных городов. Здесь он и был арестован первый раз и привлечен к уголовной ответственности по факту выпуска и подпольного сбыта неучтенной продукции. Но доказательств его прямого участия в этой обычной для тех лет афере у следствия не хватило, и дело против него было прекращено из-за недостаточности улик. Некоторое время он еще проработал на фабрике, а затем перешел на другую, в том же городе. Это была даже не фабрика, а швейная мастерская, принадлежащая местной артели инвалидов. Здесь-то он и развернул довольно масштабное подпольное производство: покупали по оптовым ценам на заводах-изготовителях ткань и шили из нее джинсовые юбки, которые тогда входили в моду. Продукцию реализовывали через комиссионки и промтоварные магазины по поддельным накладным. Притом не только в Москве, но и в других городах Московской и Ярославской областей. Товар шел хорошо, стоил недорого, но оборот был настолько велик, что доход цеховиков, как называли в то время таких людей, исчислялся десятками тысяч рублей в месяц — деньги по тем временам огромные. За эту деятельность Марат был арестован второй раз, и на этот раз ему не удалось выкрутиться. Его осудили по статье 153 Уголовного кодекса РСФСР. Турецкий поднялся из-за стола и подошел к книжному шкафу. Отыскал томик кодекса выпуска примерно тех лет. Статья 153 называлась: «Частнопредпринимательская деятельность и коммерческое посредничество». И хотя Турецкий знал эту статью и, случалось, вел дела такого рода, еще будучи молодым следователем, он внимательно, уже как бы из другого пласта времени, перечитал ее. В ней было: «Частнопредпринимательская деятельность с использованием государственных кооперативных или иных общественных форм — наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с конфискацией имущества, или ссылкой на срок до пяти лет с конфискацией имущества, или штрафом от двухсот до одной тысячи рублей. Коммерческое посредничество, осуществляемое частными лицами в виде промысла или в целях обогащения, — наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с конфискацией имущества, или ссылкой на срок до трех лет с конфискацией имущества, или штрафом до семисот рублей. Действия, предусмотренные частями первой или второй настоящей статьи, повлекшие обогащение в особо крупных размерах, — наказываются лишением свободы на срок до десяти лет с конфискацией имущества». Турецкий только головой покачал: Господи, что же это были за времена! Что за времена, когда любая попытка человека честно, своим трудом заработать денег для своей семьи каралась Уголовным кодексом. До десяти лет! Как за убийство. Как за изнасилование. Как за разбой. Но тогда это никому не казалось чудовищным. Суд признал обогащение в особо крупных размерах, и Марат получил семь лет с конфискацией имущества. В лагере он провел три года, потом за примерное поведение был переведен «на химию» и еще через два года освобожден. Видно, зона многому его научила, и с тех пор в сети правосудия он не попадал ни разу. Проходил свидетелем по самым разным делам, три раза привлекался в качестве обвиняемого, но всякий раз дело против него прекращалось либо из-за недостаточности улик, либо из-за исчезновения свидетелей, либо в связи с отказом свидетелей от своих показаний. А между тем деятельность свою он не только не прекратил, но многократно расширил и расширял постоянно. Еще в доперестроечные времена он создал целую сеть подпольных цехов и даже фабрик, выпускавших ширпотреб «под фирму», организовывал артели золотоискателей, которые как бы существовали вполне формально и одновременно не существовали, потому что все намытое золото шло мимо государственной казны Марату, брал у колхозов подряды на строительство дорог, большую половину денег оставлял себе, меньшую делил между председателями колхозов и райкомовским начальством, а дороги «с твердым покрытием», возникнув на бумаге, как бы исчезали после первых весенних паводков. Прибыли были огромные. Марат вкладывал их в расширение производства, в подкуп нужных людей и в создание системы безопасности, которая вначале страховала все звенья его деятельности от провалов, а затем превратилась в небольшую армию, с помощью которой он вторгался в сферы чужого бизнеса и избавлялся от конкурентов. Антиалкогольная кампания открыла для Марата золотую жилу, водка из подпольных заводов, оборудованных вполне современно, шла нарасхват. Марат был вездесущ и неуловим. Он ничего не делал своими руками, подставные лица в случае провала брали на себя всю вину, шли под суд, получали внушительные сроки, но уже через год-два чудесным образом оказывались на свободе, и главное — на вполне законных основаниях. Появление в обновленной России финансового рынка заставило Марат включиться и в эту сферу деятельности. Он нанимал лучших специалистов, создавал банки и фирмы, занимавшиеся перекачиванием государственных кредитов в казну Марата, и можно было только догадываться об истинном размахе его деятельности. Формально же он числился генеральным директором небольшой фирмы «Эллада», занимавшейся торговлей импортной мебелью, и это, наверное, была самая честная и законопослушная фирма в Москве. Это было его прикрытие. Еще даже не просмотрев все материалы до конца, Турецкий уже не сомневался, что выросшая в его сознании до зловещих размеров фигура этого маленького лысого человека с красным лицом стоит и за убийцами профессора Осмоловского и его лаборантки. Мишурин несомненно был человеком Марата: на нескольких снимках они стояли рядом и оживленно о чем-то разговаривали. Уж точно не о погоде. Человеком Марата был и Барыкин — Сергуня. Людьми Марата были и те, кто убрал Голышева после его провала. Но ниточки, за которую можно было бы ухватиться, не было. Зацепку нужно было искать с другого конца: что за анализы делал профессор Осмоловский, что это за тайна, в которую он проник и которая стоила ему жизни? Мелькнула мысль: а может быть, Косенков прав? Арестовать Мишурина, припереть к стенке неопровержимыми уликами, ошеломить внезапностью разоблачения и угрозой смертной казни, — может, и расколется? Турецкий понимал: вряд ли. Даже если запрятать его в Лефортово и держать под тройным контролем, он будет молчать, потому что прекрасно знает: он жив, пока он молчит. И все-таки придется попробовать. Пусть Мишурин не сдаст Марата, но, может быть, про анализы хоть что-нибудь скажет? Не лежала душа у Турецкого к такому решению, но иного выхода не было. Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Яковлеву, но тот уже сам входил в его кабинет, и вид его не предвещал ничего хорошего. Так и вышло. — Только что сообщила «наружка» — ребята, которые вели Мишурина. Час назад он приехал на своей «Ниве» домой и пошел обедать. Через сорок минут вышел, сел в машину и завел двигатель. И… поехал. И… — И? — повторил Турецкий, хотя уже догадывался, что за этим последует. — Машина взорвалась. Мишурин — в клочья. У половины квартир стекла — вдребезги. Граммов триста тротила было подложено, не меньше. Наши туда уже выехали. Косенков тоже поехал. — Не понимаю, — сказал Турецкий. — Когда был подложен тротил? Раньше? И он полдня с ним по Москве ездил? — Не думаю. Подложили, вероятно, когда он обедал. — А где же «наружка» была? — Тоже отъехали пообедать, — объяснил Яковлев. — Говорят, их не было всего пятнадцать минут. — Чтобы заложить взрывчатку, опытному человеку и пяти минут хватит. — Значит, опытный человек и был, — хмуро согласился Яковлев. — Знаешь, с кем бы я сейчас очень хотел бы поговорить? — спросил Турецкий. — Догадываюсь. С ребятами из «наружки». Но это не по правилам, Саша, — напомнил Яковлев. — По правилам, не по правилам! Конечно, не по правилам. А знаешь, что такое итальянская забастовка? Это когда все начинают работать точно по правилам — и работа останавливается. Яковлев усмехнулся: — Прибереги свое красноречие для другого случая. Я их уже вызвал. Сейчас будут. Оперативники из системы наружного наблюдения, следившие за Мишуриным, вошли в кабинет Турецкого с понурыми лицами. — Докладывайте, — распорядился Яковлев. — Обо всех его передвижениях и контактах — с утра. — Вот — отчет, — старший подал Яковлеву лист бумаги. — Так… 10.00 — вышел из дома и сел в машину. Направление — к центру. 10.34 — вошел в здание коллегии адвокатов. Пробыл там 44 минуты… Континенталь-банк — 30 минут… ТОО «Марина» — 22 минуты… А вот это интересно. 12.40 — подъехал к ресторану «Русь», пробыл 15 минут. — Не заметили, с кем он там встречался? — спросил Турецкий. — Нет. Мы не решились зайти внутрь: вид не тот. — Ладно, идем дальше, — продолжил Яковлев. — 14.30 — подъехал к дому и пошел обедать… — Он каждый день обедает дома, — попытался объяснить младший из оперативников. — И каждый раз — по сорок минут. Вот мы и решили тоже… перекусить. — И перекусили, — съязвил Турецкий. — Мы осознаем свою вину и готовы понести наказание, — твердо произнес старший. Ребята были молодые и так искренне расстроены, что Турецкий решил их утешить. — Ладно, не убивайтесь. Его все равно бы взорвали. Не сегодня, так завтра утром. Где он машину оставляет? — На открытой стоянке, метрах в ста от дома. Стоянка не охраняется. — Вот на стоянке и подложили бы бомбу. Ночью. — Подготовьте отчет по всей форме, — распорядился Яковлев. — Слушаюсь! — Старший взял свой лист. — Минутку, — остановил его Турецкий. — Вы хвоста за собой не заметили? — Нет, — не слишком уверенно ответил старший. — Повисла, правда, какая-то «шестерка», серая, минут двадцать ехала за нами, потом свернула. Мы еще последили — решили, что вряд ли хвост, просто случайность. — Во сколько вы видели эту «шестерку»? — Примерно за час до того, как он приехал домой. — Он заглянул в листок, уточнил: — В 13.30. Когда возвращался из «Руси». — Ясно. Можете идти, — разрешил Турецкий. Оперативники вышли. Вместе с ними уехал и Яковлев. Турецкий присел на подоконник и закурил «Космос». Но сигарета была сырая, с тугой набивкой. Турецкий раздраженно ткнул ее в пепельницу и пошел к Меркулову. Меркулов сидел за своим письменным столом в сильных, для чтения, очках и при свете настольной лампы изучал какие-то документы. — Извини, Костя, что отрываю тебя от работы. Но дело наше принимает скверный оборот. Очень скверный, — повторил Турецкий. Меркулов снял очки, выключил лампу и кивнул: — Слушаю. Когда Турецкий закончил свой рассказ, спросил: — Думаешь, Мишурина пасли? — Да. Люди этого Марата. Рогожина. И начали в 13.30. Видно, они поняли, что Мишурин едет домой, и опередили — и его, и наших. Они наверняка уже были возле дома, когда Мишурин подъехал. И выжидали момент. Турецкий помолчал. Потом спросил: — Во сколько у нас был Грошев? — Около часа дня, — ответил Меркулов. — Да, около часа. — Мишурин в это время уже уехал из «Руси»… Значит, он им позвонил сразу же, как только вышел от нас. Не теряя ни минуты… Что же это такое? А, Костя? — В голосе Турецкого прозвучала растерянность. — Не спеши с выводами, — проговорил Меркулов. — А сделай вот что. Поезжай в отдел кадров ГУВД, включи все свое обаяние и выясни, кто рекомендовал им Голышева. Приказ ясен? Действуй! Турецкий вышел. Не успел Меркулов углубиться в бумаги, как в дверях его кабинета появился Косенков. От его одежды явственно тянуло гарью, руки и часть щеки были в саже. — Можно, Константин Дмитриевич? Александр Борисович куда-то уехал, а дело важное. — Хоть бы однажды кто-нибудь пришел ко мне не с важным делом, а с каким-нибудь пустяком! Входи. — Я только что с места происшествия… — Это я носом чую. И с какого происшествия — тоже знаю. Хоть умылся бы. Гарью от тебя несет — как с пожара приехал. — А там и был пожар, — объяснил Косенков. — Правда, небольшой, быстро потушили. Эксперты уверены: взорвали по радиосигналу. — Ну и что же ты там обнаружил такого, что даже обычный твой сонливый вид сбило? — поинтересовался Меркулов. Косенков выложил на стол конверт. — Здесь — то, что было в карманах Мишурина: документы, права, немного денег. Но знаете, что я нашел в его брючном кармане, маленьком таком, ну, как говорят, в пистоне? — Пока не знаю. Может, скажешь? Косенков бережно достал из кармана пакетик, в какие обычно складывают вещественные доказательства, и протянул Меркулову. В пакетике была видна темная ампула, наполовину заполненная каким-то порошком. — Вот. Я думаю, что это ампула, анализ которой делал профессор Осмоловский. Меркулов вытряхнул ампулу из пакета, поглядел ее на свет, потряс, даже понюхал. — Что это такое? — Это вы у меня спрашиваете? — удивился Косенков. — Профессор Осмоловский три с лишним часа работал, чтобы определить. — Вот что, — решительно сказал Меркулов. — Бери эту ампулу и лети в институт Осмоловского. Пусть сделают анализ. — Может, Турецкий пусть съездит, — попробовал отказаться Косенков. — Его там все знают. — Турецкий занят сейчас. А ждать нам недосуг. — Но ампулу нельзя разрушать. Турецкий говорил. Клиент специально предупреждал, что от соприкосновения с воздухом свойства вещества меняются. — Да и пусть меняются, — отмахнулся Меркулов. — Опыты проводить с ним мы не собираемся. Нам нужно просто знать, что это за вещество. — Но… профессора же нет… — Неужели ты думаешь, что в институте нет специалиста, который не сумеет сделать спектральный анализ? Не вскрывая ампулы — да, это, возможно, только Осмоловский и мог. А обычный… Бери машину и поезжай. Я позвоню директору НИИ, попрошу, чтобы они сделали быстро. А ты жди и с результатами — сразу ко мне!.. Минут двадцать Меркулов дозванивался в НИИ. Директор сразу вник в суть просьбы и сказал, что анализом займутся немедленно и вряд ли это займет больше получаса. — Спасибо, — искренне поблагодарил Меркулов. Прошло часа полтора, прежде чем появился Турецкий. Он опустился на стул и сухими ладонями крепко потер лицо, как бы сгоняя усталость. — Драй-джину бы сейчас. А, Костя? Может, организуем? — Не тяни. Узнал? — Узнал. Замначальника отдела кадров сразу вспомнила: Голышева рекомендовали ей из ФСБ, начальник отдела. Она даже фамилию его записала. Я поехал к нему. Он тоже вспомнил: да, звонил, по просьбе знакомого. — Кто же этот знакомый? Турецкий помолчал и коротко ответил: — Грошев. — Все сходится, — констатировал Меркулов. — Да, сейчас бы драй-джину… Или просто водки. — Что будем делать, Костя? Нужно идти к генеральному. — Зачем? — Ну, как? Просить санкции: на прослушку, наружное наблюдение. — А тех санкций, что ты уже получил, тебе мало? — Но ты же сам понимаешь: случай особый. Начальник РУОП! Слишком крупная фигура. Разве не так? — Не даст, — коротко ответил Меркулов. — Ты уверен? — На шестьдесят процентов. Даже на семьдесят. — Почему? — Именно потому, что Грошев — слишком крупная фигура. А он — слишком молодой генеральный прокурор. И для него твоих предположений мало. — Наших, — поправил Турецкий. — Какие же это предположения? Это — факты. — Факты, не подтвержденные документально, — это всего лишь предположения. Не даст, — повторил Меркулов. — Может быть, и я на его месте не дал бы. — А что бы ты сказал? — А вот что: поработай-ка ты еще, дорогой товарищ Турецкий. И добудь хотя бы один достоверный, документально подтвержденный факт. И тогда приходи. — Что ж, придется поработать еще, — согласился Турецкий. Меркулов взглянул на часы. — Что-то наш Косенков задерживается. Пора бы ему уже быть здесь. Косенков появился через двадцать минут. Вид у него был не сонный, как обычно, не возбужденный, как после приезда с места происшествия, а скорее — чрезвычайно озадаченный. — Сделали анализ? — спросил Меркулов. — Сделали. — Косенков выложил на стол расколотую ампулу с остатками вещества в пакетике и лист бумаги с разноцветными, разной толщины линиями. — Вот это и есть спектральный анализ. Оказывается, у каждого материала эти линии свои. Как отпечатки пальцев у человека. По их сочетанию и определяется состав вещества. — Так что же это за вещество? — Редкоземельный металл литий. Самый легкий металл в мире. — Где применяется — спросил? — Спросил. Тот, который делал анализ, объяснил: в самых разных областях. От металлургии до силикатной промышленности. Причем силикатная промышленность — самый крупный потребитель соединений лития. Силикатная — это же где кирпичи делают, правильно? — Ничего не понимаю, — признался Турецкий. — Из-за кирпичей не убивают профессоров. — Не спешите с выводами, друзья мои, давайте-ка заглянем в умную книгу. — Меркулов нашел на книжном стеллаже том Большой Советской Энциклопедии, раскрыл его. — Так… Лисохвост… Листоносы… Литейная форма… Литературный фонд… Литиевые руды… А вот и сам литий! Ух ты, длинная какая статья! «Литий, химический элемент I группы периодической системы Менделеева… относится к щелочным металлам… Был открыт… это нас не очень интересует… Физические и химические свойства… Получение и применение… Вот: важнейшая область применения лития — ядерная энергетика. Изотоп Литий-6 — единственный промышленный источник для производства трития по формуле… Жидкий литий используется в качестве теплоносителя в урановых реакторах… Крупнейшим потребителем соединений лития является силикатная промышленность… в черной металлургии…» И так далее. — Ну и что мы выяснили? — спросил Косенков. — Минутку-минутку. Вот это место кажется мне интересным: «Изотоп Литий-6 — единственный промышленный источник для производства трития…» А ну-ка глянем, что это за тритий? — Это какой-то изотоп водорода, — припомнил Косенков из полузабытого курса школьной химии. Меркулов уже листал другой том: — Трирема… Тристания… А вот — тритий: «радиоактивный изотоп водорода»… правильно ты сказал… Открыт… Получают… Стоп! Внимание! «Тритий применяется как важнейший компонент в реакциях термоядерного синтеза и как горючее в термоядерных бомбах…» Как горючее в термоядерных бомбах, — повторил Меркулов. — Ясно? — И сам себе ответил: — Ясно-то ясно, но при чем тут Марат?.. ГЛАВА СЕДЬМАЯ I Известие о том, что «бээмвуха» Сергуни врезалась в асфальтовый каток и сам Сергуня погиб, Марат воспринял спокойно, даже равнодушно: все равно его нужно было убирать. А вот исчезновение Вадима привело его в бешенство. Он по-черному, что с ним крайне редко случалось, изматерил Гарика и его дебилов, которые должны были страховать Сергуню, и приказал достать Вадима — хоть из-под земли. Легко сказать — достать. Как? Квартиру Вадима взяли под постоянное наблюдение сразу же после известия о его исчезновении. Следили днем и ночью, по двое, в три смены. Ночью, втихаря, обыскали ее, перерыли все, переворошили чулан и хлам на антресолях, пролистали все книги, письменный стол едва ли не обнюхивали, но ни записной книжки с телефонами, ни письма, которое могло бы вывести на его след, — ни единой зацепки не удалось обнаружить. Кроме альбома с семейными фотографиями. Из альбома вытащили снимок Вадима, где он был больше, чем на других снимках, похож на самого себя, срочно размножили, раздали людям Гарика. С этими снимками двое дежурили у платформы электрички, вглядываясь в лица приезжающих и уезжающих. Даже на Пушку — Пушкинскую площадь, самый оживленный перекресток Москвы, — послали троих: вдруг мелькнет? Пошли еще дальше. В поселковой школе, которую кончал Вадим, взяли фамилии всех его одноклассников, нашли их адреса: может, у кого из них залег? Но и это ничего не дало. Четыре человека, которых удалось найти, двух в Москве и двух в поселке, ничего о Вадиме не знали, и в их квартирах никаких его следов не было. Остальные: кто уехал, кто сменил фамилию после замужества. Был еще один, пятый, тоже москвич, но он уже две недели как уехал в отпуск. Соседи сказали: куда-то на Украину, и вернется не раньше середины мая. Ясно было, что Вадим не в поселке — в Москве. А Москва — слишком большой город, бесследно исчезнуть в нем — раз плюнуть. Слежка и поиски продолжались, но Марат понимал уже, что до завтрашнего утра, до пятницы — а именно в пятницу в десять утра в «Русь» должны были приехать эти двое от аль-Аббаса, — Вадима ему не взять. Разве что какая-нибудь сумасшедшая случайность поможет. Но рассчитывать на такую случайность было нельзя. Нужно было срочно что-то придумывать. Звонок Грошева неприятно поразил его. Не тем, что Алика вычислили, а быстротой, с какой это было сделано. У «Руси» замечали каких-то посторонних, делающих вид, что гуляют по берегам двух небольших озер, разделенных земляной дамбой, по которой была проложена дорога к ресторану. Ментов на въезде сменили, поставили каких-то совсем молодых, из лимитчиков. Объяснили: потому что опытные работники нужны для усиления охраны порядка в Москве — надвигались Майские праздники, во время демонстраций могли вспыхнуть беспорядки, как это не раз бывало. Объяснение было вполне правдоподобным, но и это малозаметное и неважное, скорее всего, событие как-то неприятно царапнуло Марата. Проблему Алика он решил быстро и без сомнений: убрать, и немедленно. Могут расколоть в два счета. Убийство профессора, да еще наделавшее столько шума в прессе, — это вышка. А под угрозой вышки человек на все пойдет, чтобы ее избежать, расскажет все, что знает, чтобы чистосердечностью показаний заслужить смягчение приговора. И Алик, как юрист, не мог этого не понимать. Если Алика арестуют, достать его будет гораздо сложнее. В начале пятого приехал Гарик со своими людьми, доложил: приказ выполнен, все прошло чисто, менты отъехали пообедать, пока их не было, удалось заложить взрывчатку. Все сработало как часы. Труп Алика, — верней, то, что от него осталось, — увезли в морг. Гарик видел своими глазами. После этого только они и вернулись. Марат одобрительно кивнул: одной заботой меньше. Но главная — люди Аббаса — оставалась. Еще в среду ночью, сразу после исчезновения Вадима, Марат приказал установить за ними слежку. На всякий случай. Послали две машины, чтобы они не засекли хвоста. Весь день, с утра, люди Гарика пасли их «бээмвуху». Вечером доложили: часов в десять утра они выехали от «Украины» в поселок, провели там полдня, расспрашивая всех о Вадиме, даже к участковому зашли. Потом вернулись в Москву, заехали в тунисское посольство. Пробыли там примерно час. Вышли с небольшим полиэтиленовым пакетом, сунули его в бардачок и вернулись в «Украину». Машину оставили на платной охраняемой стоянке. Заперли, подняли верх. В номере пробыли минут сорок. Видимо, приняли душ. Переоделись. Обедали в ресторане «Украина». Потом, не заходя в номер, пошли гулять по Москве — пешком. По Старому Арбату и по Калининскому проспекту. Заходили в магазины, но ничего не купили. В восемь вечера вернулись в гостиницу и поднялись в номер. Никаких подозрительных контактов, вообще ничего подозрительного не замечено. — Хорошо, — кивнул Марат и разрешил снять слежку. Гарик продолжал стоять, ожидая от Марата новых приказов. — Ну, что ты торчишь, как столб! — с досадой бросил Марат. — Садись. Завтра они приедут за Вадимом. Что будем делать? — А если сказать что есть? — А тогда зачем мы это все затевали? — Марат даже мысли не допускал о таком варианте. — Долбаный Сергуня! — вырвалось у него. — Сволочь поганая! — Шеф, а если использовать его? — спросил Гарик. — Кого? — Сергуню. Верней, аварию. Ехали, разбились — оба. — Проходит, — сразу врубился Марат. — Нужен труп, похожий. Сейчас же посылай ребят — пусть объедут все морги. — Вечер, морги закрыты, — засомневался Гарик. — Может, завтра с утра? — И хорошо, что закрыты. Со сторожами легче договориться. Ментовские ксивы у ребят есть? — У троих. — Все трое пусть едут с ксивами, а остальные — за бабки договорятся. Родственники. Или брата ищут. Придумают что-нибудь. — А если подходящего трупа не будет? — Значит, сделаешь, — жестко заключил Марат. — И документы все подготовить: протокол опознания, заключение судмедэксперта, свидетельство о смерти. Чтобы все — по люксу: с печатями, на бланках. — Ну, это наши сделают, не проблема, — заверил Гарик. — Что-нибудь еще? — Вроде все… Погоди, — остановил его Марат. — Вот что. Тунисское посольство. Не очень мне это нравится. Зачем они туда заезжали? — Наверняка там у них есть свои люди. Может, с Ригой связывались, с Аббасом? — предположил Гарик. — Не исключено, — согласился Марат. — А если Аббас изменил решение и приказал им взять груз? — Ну, с чего бы? — усомнился Гарик. — А вдруг? — Все равно они без нас таможню не смогут пройти. И потом: они же сказали сами, что груз не возьмут. Мы и не привезли. — Так-то оно так, — согласился Марат. — Но на всякий пожарный: пусть с утра кто-нибудь объедет аптеки, найдет что-то похожее. И такую же коробку сделать. Нужно дать ему ампулу, чтобы знал, что искать. Где ампула? — У меня нет, — сказал Гарик. — А вам ее Алик не отдал? — Нет. — Черт! Неужели у него осталась? Никому, кроме меня и вас, он не мог ее отдать. Значит, у него в кармане так и завалялась. — Опять прокололись! — рассвирепел Марат. — Да что за полоса у нас такая?! А если она попадет к ментам? — Вряд ли, — попытался успокоить его Гарик. — Я же говорил: его на куски разнесло, костюм почти весь сгорел. Ну, документы, может, найдут. Копался там в обгорелых тряпках какой-то молодой. А ампулу — вряд ли, он же ее наверняка не в кармане держал с документами, скорее — в заднем. Или в пистоне. Или даже в бардачок машины сунул — тут гарантия, что не найдут, от салона ничего не осталось. Но слова Гарика не успокоили Марата. — Дай-то Бог, — с сомнением проговорил он. — А если и найдут — что? — спросил Гарик. — Сделают анализ. Определят — литий. Начнут раскручивать с завода. — Ну, определят. Одни мы, что ли, с завода литий берем? У них десятки потребителей. В том числе наверняка и в Москве. Как они узнают, откуда у Алика ампула? Про груз-то они не знают. — Только на это и надежда, — отозвался Марат. — Ладно, эту проблему будем решать, когда она возникнет. А в аптеки придется ехать тебе, ты один знаешь, как эта ампула выглядит. — Не стремно, шеф? — спросил Гарик. — Они ведь тоже могут знать, как выглядит груз. — Вряд ли. Они не курьеры. А если даже и знают и заметят разницу, всегда можно сказать: завод изменил упаковку. — Но ведь если они заберут груз, все равно выяснится, что это туфта. — Груз мы не отдадим. Потянем, сколько можем. Скажем, что нашего человека на таможне сейчас нет. А там что-нибудь, может, и выяснится. Нам время нужно выиграть. На том и разъехались. Всю дорогу до дома Марат угрюмо молчал. Отмазка придумана была вроде неплохо, но после стольких неудач Марат уже был настороже. Ну, а вдруг не поверят? Вдруг заподозрят что-то неладное? Неплохо было бы чем-то подстраховаться. Но чем? «Гангстеры», — вспомнил он слова Николая о приезжих. Обоим под сорок. Если гангстеры, то с солидным стажем, не первое же это их задание. И наверняка работали не только в России или Литве. В России-то как раз, скорее всего, и не работали. Или работали так чисто, что никаких следов не осталось. Иначе их сюда просто не послали бы. А между тем вдруг где-нибудь наследили? Там, за бугром? Очень даже не исключено. Это была хорошая мысль. Даже очень хорошая. Скрытно сфотографировать их, достать отпечатки пальцев — не проблема. И через Грошева выйти на Интерпол. Если на запрос Интерпол ответит утвердительно: да, числятся в розыске, проблема решится сама собой. Люди Грошева возьмут их и передадут в Национальное центральное бюро Интерпола России. Еще лучше будет, если при захвате обоих пристрелят. Вряд ли они сдадутся без сопротивления. А если даже и сдадутся, все равно — при них будут «узи», а это уже состав преступления. В этом варианте будет что ответить Аббасу. И даже крупно обложить его: какого черта вы присылаете людей, засвеченных в Интерполе? Стоп, сказал себе Марат. Груз. В этом варианте и с грузом прекрасный выход: сказать, что они забрали груз и вместе с ним попались. Можно даже совсем оборзеть и потребовать возмещения убытков. Пусть платят, не по его же, Марата, вине пропал груз. Это была не просто хорошая или даже очень хорошая мысль. Это была мысль потрясающая. Ею можно было гордиться. Настроение у Марата заметно улучшилось. Не заезжая домой, Марат по пейджеру вызвал Гарика, дав, как всегда, только номер телефона кооперативного кафе, из которого всегда вел такие переговоры. Он едва успел зайти в кафе и кивнуть гардеробщику, чтобы перенес телефон в служебку, как раздался звонок Гарика. Марат дал ему необходимые указания о фотографиях и отпечатках пальцев и поднялся к себе домой уже совершенно спокойным. Единственная мысль помешала ему сразу заснуть: а вдруг нет на них данных в Интерполе? Но чем больше он думал об этом, тем тверже убеждался: должны быть. Пусть не в этом году, да хоть десять лет назад. Были же они когда-то молодыми и не могли не наделать ошибок. Значит, все будет в порядке. И Марат спокойно заснул. На следующее утро он уже в половине девятого был в «Руси». Гости должны были приехать в десять. Все было сделано, как он приказал. Гарик достал у ментов фотографии разбитой Сергуниной «бээмвухи», в морге нашли подходящий труп с раздавленным машиной черепом, для убедительности сфотографировали. Все документы, хоть и фальшивые, тоже были сделаны на совесть. Единственное, что не получилось: Гарику не удалось найти ампулы с порошком, похожие были только с какой-то жидкостью. Но времени продолжать поиски уже не было. Решили — сойдет. Тем более что это был весьма маловероятный вариант, что они вдруг решат забрать груз. И хотя все было сделано так, что комар носу не подточит, Марат чувствовал, что волнуется. Но он постарался скрыть свое волнение и, когда внешняя охрана доложила, что красная «бээмвуха» гостей свернула к «Руси», вышел на площадку перед баром с приветливым и благодушным видом. Гости выглядели не так, как выглядят люди, час назад поднявшиеся с постели и принявшие душ. Лица их были как бы стерты от усталости, а «бээмвуха», сверкавшая еще вчера, как новенькая, была покрыта пылью так, будто прошла не меньше сотни километров. «Куда это, интересно, их носило с утра пораньше?» — подумал Марат и пожалел, что не приказал продолжать слежку и сегодня. — Доброе утро, господа, — приветствовал он гостей. — Я вижу, дорога вас утомила. Пыльный все-таки город Москва. Поэтому я никогда не езжу в открытой машине. Только в этой, — показал он на свою «семерку». — Конечно, с кондиционером. По его знаку Ирина вынесла на подносе бутылку «Боржоми», но не с хрустальными стаканами, как обычно, а с широкими коньячными бокалами; чтобы пить из такого бокала, нужно обнять его всеми пальцами. Гости не отказались: они выпили «Боржоми» и поставили бокалы на поднос. — Спасибо, — поблагодарил Сильвио. — Очень кстати. — Может, еще? — предложила барменша. — Нет, достаточно. — Перейдем к делу, — проговорил Родригес. Марат сделал приглашающий жест. Они поднялись наверх и прошли в комнату за баром. Едва они скрылись за дверью, Ирина аккуратно сняла бокалы с подноса, бережно завернула их в целлофан и передала одному из ребят Гарика. Он сунул сверток в пакет и вышел из бара. Из окна Ирина увидела, как он вскочил в «шестерку» и быстро уехал. Она, конечно, не могла знать, что в это же самое время двое других людей Гарика под видом сантехников, проверяющих краны, вошли в 352-й номер гостиницы «Украина» и, когда дежурная по этажу, сопровождавшая их, отвлеклась, сняли с полки в ванной комнате стаканы гостей вместе с их зубными щетками и ушли, сказав, что им нужно проверить стояки на верхних этажах. Больше их в гостинице никто не видел. Между тем в комнате за баром, куда вместе с Маратом и гостями вошел и Гарик, начался деловой разговор. Гости были немногословны. — Давайте по порядку, — произнес Родригес. — Оружие. — Видите ли, господа, — начал было Марат, но Родригес перебил его: — Оружие. Марат пожал плечами и кивнул Гарику: принеси. Гарик принес автоматы с четырьмя магазинами. Гости сноровисто осмотрели «узи», пощелкали затворами, затем вставили магазины, предварительно проверив, полностью ли они снаряжены патронами, передернули затворы и положили автоматы на колени. Два запасных магазина они сунули себе в карманы. — Клиент, — сказал Родригес. — С этого я и хотел начать, но вы мне не дали, — проговорил Марат. — Дело в том, что клиент погиб. — Вот как? — спросил Сильвио. — В автомобильной катастрофе. Вместе с нашим человеком, который его вез… Он подробно, с деталями, рассказал о случившемся, продемонстрировал снимки разбитой Сергуниной «бээмвухи», показал фотографию трупа, все документы, подтверждающие, что это труп именно Вадима Костикова. Гости слушали с непроницаемым видом. — Когда произошла авария? — спросил Сильвио, когда Марат закончил свой рассказ и умолк. — В ночь со среды на четверг. Где-то в начале второго. Вот — в заключении судмедэксперта поставлено время, — указал Марат на соответствующую запись в акте. Гости внимательно рассмотрели все фотографии, так же внимательно, по очереди, прочитали документы и молча положили их на стол. Лица их были по-прежнему непроницаемы. — Так что, господа, очень жаль, но боюсь, что вы не выполните своего задания по независящим от вас причинам. Мы сообщим об этом господину аль-Аббасу, — пообещал Марат и заключил: — Таким образом, и оружие вам не понадобится. Гарик потянулся к автомату Сильвио, но тот, не глядя, отвел его руку. Гости были явно не намерены расставаться с оружием. Это Марату очень не понравилось. Он понял, что события разворачиваются не по его сценарию, и почти не удивился, когда Родригес потребовал: — Покажите груз. Это был тот самый худший вариант, который Марат считал маловероятным. Он сделал вид, что удивился: — Вы же сказали, что не будете его забирать, что за ним приедет другой человек. — Мы и не будем его забирать, мы хотим его увидеть, — вмешался в разговор Сильвио. — Вы мне не доверяете? Сильвио объяснил: — Мы вчера связывались с Ригой, поздно вечером. Аль-Аббас приказал нам лично убедиться, что груз у вас. — Груз, — повторил Родригес. — Ну, раз вы так настаиваете… — Марат обернулся к Гарику: — Принеси. Минут через десять Гарик внес в комнату за баром завернутую в плотную бумагу коробку. — Разверните, — приказал Родригес. Когда бумага была снята, кивнул: — Откройте. Гарик открыл крышку. В коробке, каждая в своей ячейке, стояли ампулы темного цвета. — Как видите, все на месте, — сказал Марат. — Ровно сто штук. В полной сохранности. Гости переглянулись. Родригес сделал знак Сильвио — кивнул на коробку. Сильвио взял из коробки одну из ампул, затем вынул из кармана другую ампулу — настоящую, с порошком. Марат похолодел. Он почувствовал, что случилось что-то неожиданное и для него угрожающее. «Откуда у них ампула?» — мелькнула у него мысль, но не было времени ее обдумывать. Сильвио поставил обе ампулы на стол рядом. Родригес посмотрел и кивнул: — Достаточно. Сильвио убрал настоящую ампулу в карман, взял вторую и отломил кончик. Понюхал. Коротко бросил: — Эфедрин. — Дерьмо, — произнес Родригес. — Что? — не понял Марат. — Не что, а кто, — поправил Родригес. — Вы, господин Марат. Рука Гарика дернулась к кобуре под мышкой, но Родригес поднял автомат с колен и снял с предохранителя. Смысл этого движения не требовал разъяснений. — В чем дело, господа? — спросил Марат, стараясь говорить как можно спокойнее. — Может быть, вы объясните мне, что здесь происходит? — Сейчас объясним, — пообещал Сильвио. — Когда, вы сказали, произошла катастрофа, в которой погиб Костиков? — В ночь со среды на четверг, — повторил Марат. — В начале второго. — Видите ли, господин Марат, мы с большим интересом выслушали ваш рассказ и отмечаем прекрасный уровень исполнения всех этих фальшивок. И мы, вероятно, с полным доверием отнеслись бы к вашим словам, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что не далее как вчера вечером, а если быть совершенно точным — в четверг, в 20.30, мы лично разговаривали с господином Костиковым в баре гостиницы «Украина». Выглядел он не лучшим образом, но поверьте — он совсем не был похож на труп. Что вы на это скажете? — спросил Сильвио. — Это… это невероятно! — выдавил из себя Марат. — Вам подсунули какого-то другого человека. Костиков — вот! — Он ткнул пальцем в фотографию трупа. — Это вам подсунули другого человека, а вы пытались подсунуть его нам, — ответил Сильвио. — И невероятно не это. Невероятно то, что такой опытный человек, как господин аль-Аббас, попался на вашу удочку. Я думаю, его очень огорчит наш рассказ о сегодняшней встрече с вами. — Хватит болтать! — приказал Родригес и встал. Держа Гарика и Марата на прицеле, приказал Сильвио: — Обыщи. Руки за голову, оба! Марат и Гарик послушно выполнили приказ. Сильвио, не выпуская из руки автомата, другой рукой ощупал Гарика, извлек из кобуры под мышкой его кольт тридцать восьмого калибра и бросил его в угол комнаты, под шкаф. У Марата оружия не оказалось. — Выходите, — скомандовал Родригес, поведя дулом «узи» в сторону двери. — Можете опустить руки. — Что вы собираетесь делать? — спросил Марат. — Вы узнаете об этом в свое время, — ответил вместо Родригеса Сильвио. — И вы будете первым, кто об этом узнает. На площадке перед баром, возле «семерки» Марата и двух «шестерок» ребят из команды Гарика, стояли Николай и еще несколько человек из охраны. При виде Марата и Гарика, выходящих, словно под конвоем, из бара, руки их потянулись к оружию, но Родригес направил на них ствол «узи» и приказал: — Не двигаться. Сильвио подтолкнул Гарика и Марата к этой же группе. Марат даже глаза на секунду закрыл: сейчас раздастся очередь… Но произошло нечто другое, достаточно неожиданное. Родригес продолжал держать всю группу под прицелом. Тем временем Сильвио подошел к «бээмвухе», достал из бардачка полиэтиленовый пакет и развернул его. Там оказался браунинг с навинченным на ствол глушителем. «Вот что они вынесли из тунисского посольства!» — понял Марат. Сильвио обошел «семерку» Марата, по очереди простреливая колеса, перешел к «шестеркам». Хлопки следовали один за другим. Когда кончились патроны, сменил магазин и продырявил остальные баллоны. Еще раз сменил магазин и тремя выстрелами выбил у всех машин лобовые стекла. После чего сел за руль «БМВ» и открыл для Родригеса дверь. Задом, не отводя ствола от Марата и его людей, Родригес сел в машину и захлопнул дверцу. «Бээмвуха» резко взяла с места и скрылась за мостиком, ведущим к «Руси». Первым пришел в себя Марат. — Вызвать все машины! Бегом! — приказал он. Один из подручных Гарика опрометью кинулся к бару. Марат обернулся к Николаю: — Привез? Тот молча протянул ему большой конверт из плотной коричневой бумаги. Марат быстро просмотрел содержимое: снимки Родригеса и Сильвио и четкие, увеличенные до нужных размеров отпечатки их пальцев, снятые с бокалов, из которых они пили «Боржоми». Все было сделано по уму. Спросил у Гарика: — Кого к Грошеву? Гарик кивнул двум своим. Те подбежали. Марат спросил: — Региональное управление по борьбе с организованной преступностью — знаете где? — Я знаю, — ответил один из парней. — Шаболовка, дом шесть. Марат передал ему конверт: — Отдадите Грошеву. Лично. Это начальник РУОПа. Скажете: от меня. Пусть немедленно отвезет в центральное бюро Интерпола и запросит банк данных: находятся ли в розыске эти люди? Центральный! — повторил Марат. — Скажете Грошеву: мой приказ. Приказ! Ясно? Поезжайте с ним в бюро. Как только будет ответ — сразу ко мне. А теперь — бегом на шоссе, хватайте любую тачку. Мигом! Они послушно выполнили приказ. Минут через пятнадцать прикатили две машины, оказавшиеся поблизости и вызванные по радиотелефону. За ними — еще две. Марат распорядился: — Спросите у ментов, в какую сторону ушла «бээмвуха» — красная, с черным открытым верхом. И за ней. Если не догоните, встаньте на кольцевой на въездах в Москву. Прямо у постов ГАИ — на Рязанке, на Вешняках, на Гольяново, на Щелковском. Если заметите — немедленно сообщить мне. Держать связь между собой. Пасти двумя машинами, даже тремя. И не дай вам Бог упустить их или засветиться! Валите! Люди Гарика разбежались по машинам и укатили, рванув с места так, что земля брызнула из-под колес. — Что теперь будем делать? — спросил Гарик. — Ждать, — коротко ответил Марат. Он взглянул на свой «Роллекс»: было без четверти двенадцать. В эту же минуту на часы взглянул и Вадим. Он сидел в углу захламленного двора за кинотеатром, скрытый от взглядов прохожих какими-то ящиками и бочками с краской: в кинотеатре готовились к ремонту. Сначала Вадим хотел ехать в поселок на электричке, но отказался от этой мысли: могли засечь. И на платформе. И по пути от платформы к кинотеатру. Пришлось ловить частника. Услышав, куда надо ехать, водитель недоверчиво оглядел Вадима — тот был в обычной своей куртке, застиранных джинсах и в кроссовках. Пластырь на лбу прикрывала кепка, а синяки под глазами — простенькие солнцезащитные очки. Вадим купил их, выйдя из дома: те, с золотой оправой, никак не вязались с обычной его одеждой. — А денег-то у тебя хватит? — Смотря сколько ты заломишь, — ответил Вадим. — Полтинник, — подумав, запросил водитель, решив, видимо, что из такого клиента больше не выдоить. Вадим сел в машину. — Поехали! — Бабки вперед, — предупредил водитель. Получив пятидесятитысячную бумажку, успокоился. — Кто это тебя так отделал? — поинтересовался он, выруливая на Варшавку. — С велосипеда упал, — коротко объяснил Вадим. — Ну, бывает, — согласился водитель и, поняв, что клиент не склонен к разговорам, умолк и включил радио. Так, молчком, под какую-то музычку и болтовню диск-жокея они и доехали до поселка. В поселке Вадим попросил свернуть с центральной улицы в переулок позади кинотеатра и вышел из машины. До двенадцати было чуть меньше часа. Вадим обошел кинотеатр, осторожно выглянул из-за угла. Площадь перед кинотеатром, как обычно в это время дня, была пуста. Машин на этой стороне улицы не было, лишь впереди жарился на солнце какой-то серый «жигуленок». Видимо, водитель пошел что-нибудь купить в торговые ряды на другой стороне улицы, людные от покупателей и продавцов. И какой-то сухощавый, со смуглотой, средних лет мужчина в приличном костюме сидел чуть в стороне от площади, на парапете подземного перехода и листал толстую газету, время от времени рассеянно поглядывая по сторонам. Ждал, видно, кого-то. Вадим нашел потаенное место во дворе за кинотеатром и тоже принялся ждать. Без десяти двенадцать. Еще пять минут. Пора. Вадим вышел на площадь. Она по-прежнему была пуста. По-прежнему на том же месте стоял серый «жигуленок». И тот, смугловатый, все так же сидел на парапете и поглядывал по сторонам, в основном — в сторону Москвы. Туда же смотрел и Вадим. Без двух минут двенадцать на перекрестке на красный свет остановилась «бээмвуха» с черным открытым верхом. За рулем был Родригес. Позади него виднелись светлые длинные волосы Сильвио. Дали зеленый. Родригес миновал перекресток. Когда машина поравнялась с подземным переходом, смугловатый встал, сложил газету, похлопал ею по ладони и исчез в переходе. «Да это же их человек!» — понял Вадим. Следил за обстановкой и дал знак, что все чисто, засады нет. Вадим подошел ближе к краю площади и остановился. «Бээмвуха» резко затормозила напротив него. Их разделяло не больше пятнадцати метров. Несколько мгновений Родригес и Сильвио смотрели на Вадима, а он смотрел на них. Руки обоих были опущены. Вот сейчас они поднимут их, и в них окажутся «Калашниковы» или «узи». Вот шевельнулся Сильвио. Вот Родригес чуть наклонился вперед. Но вместо того чтобы поднять автомат, Сильвио вышел из машины и пошел вперед, а Родригес включил скорость и медленно поехал за ним. Поравнявшись с «жигуленком», Сильвио отпер дверь, сел в него и завел двигатель. «Жигуленок» резко взял с места, прибавил скорости и Родригес. Машины пересекли эстакаду и скрылись под мостом. Вадим обессиленно опустился на край бетонной цветочной клумбы. От ударов крови болели виски. Минут пять он сидел, приходя в себя. И только тут волна радости опалила его. Есть. Получилось! Получилось! Теперь Марату конец! «Да что же я торчу здесь, как на выставке?» — вдруг спохватился Вадим. Нужно было немедленно сваливать, пока не заметили его люди Марата. Не спеша, чтобы не привлекать внимания, он свернул за угол кинотеатра, вошел во двор, осторожно выглянул из щели в заборе: за ним никто не шел. Теперь нужно было возвращаться в Москву и ждать дальнейшего развития событий. Но неотвязная мысль не давала Вадиму покоя: очень уж ему хотелось знать, что теперь предпримут люди Аббаса. И Вадим решился: рискну. Гараж, где стоял его «Запорожец», находился метрах в трехстах от его дома, на задворках поселка. Вадим хорошо помнил предупреждение Петровича о том, что за его квартирой следят круглые сутки. Поэтому он большим кругом обошел свой дом и к гаражам вышел со стороны карьера, откосы которого давно превратились в свалку. Из-за угла крайнего гаража, такой же железной самоделки, как и все гаражи здесь, осторожно выглянул: никого. Только в дальнем конце ряда из открытых дверей торчал наполовину выдвинутый на улицу 412-й «Москвич», задние колеса были сняты, машина поднята на подставки, из-под нее высовывались ноги автовладельца. Что-то, видно, с ходовой, догадался Вадим. Картина привычная, народ в поселке был небогатый, у кого были машины — так больше «запоры» и старые «Москвичи», редко-редко — 41-й «Москвич», а «восьмерок» и «девяток» вообще было раз-два, и обчелся. Вадим проскользнул к своему гаражу, снял висячий замок и вошел внутрь, прикрыв за собой створку ворот. В полумраке гаража он быстро снял верхний багажник, чтобы не было лишней приметы, завел машину и только тогда открыл ворота. На трассу он выбрался околицами — подвеска стонала от ям и колдобин. И только оказавшись на шоссе, дал полный газ. Машина мгновенно набрала скорость. Пару раз для верности Вадим включал и турбонаддув: водители «семерок» и «девяток» рты открывали от изумления, провожая взглядами летящий, как болид, «запор». Красную «бээмвуху» Родригеса он достал только у Крестьянской заставы. Перед ней ехал серый «жигуленок», за рулем которого был Сильвио. Он глубоко облокотился на дверцу с опущенным стеклом, Вадиму хорошо была видна его голова с длинными светлыми волосами. Обе машины двигались не спеша, в среднем ряду, выполняя все указания светофоров и разметки. Вадим слегка подтянулся поближе, но вовремя притормозил: на его глазах голубая «восьмерка», тащившаяся за Родригесом и Сильвио, неожиданно перестроилась в левый ряд и ушла вперед, а ее место заняла белая «пятерка», до этого стоявшая на обочине после перекрестка. «Пасут», — понял Вадим. — В две машины». «В три», — поправился он, когда минут через пятнадцать «пятерку» сменила бежевая «шестерка». Это могли быть только люди Марата. Движение в центре было заметно оживленнее, хотя пик еще не наступил. Парни, следившие за Родригесом и Сильвио, были слишком озабочены тем, чтобы не потерять их из виду, никто из них даже взглядом не удостоил трюхающий себе в правом ряду замызганный «Запорожец». С Садового Родригес и Сильвио свернули на набережную, а с нее — на Плющиху. У одного из домов, девятиэтажного, старой, сталинских еще времен, постройки, Сильвио припарковал «жигуленок», заехав колесами на тротуар, что бы не суживать и без того узкую улочку, поднял стекло и запер машину. Потом пересел к Родригесу, и «бээмвуха», уже быстрее, двинулась дальше. Снова выехали на Садовое, потом у Крымского моста повернули к центру и углубились в переулки старой Москвы, где были расположены здания многих посольств. Вадим хорошо знал Москву, в том числе и этот район: невольно изучил, когда подхалтуривал на машине. Движение здесь было небольшое, Вадиму пришлось далеко отстать от «БМВ» рижан и знакомой уже голубой «восьмерки», подменившей «шестерку». Переулок, по которому они ехали, кончался поворотом только направо, и Вадим решил проскочить по параллельной улочке. Перед перекрестком он остановился, с минуту подождал, не появится ли из переулка «БМВ» Родригеса и Сильвио и «восьмерка» Марата, потом вышел из машины и выглянул из-за угла. Расчет его оказался правильным. Красная «бээмвуха» припарковалась у одного из посольских зданий. Метрах в двухстах позади остановилась и голубая «восьмерка». Родригес и Сильвио вышли из машины, не запирая ее и даже не поднимая верха, и прошли в посольство. В руках у них были полиэтиленовые пакеты. «Оружие», — догадался Вадим. Зачем они его уносят в посольство? Впрочем, все правильно: не оставлять же его в открытой машине. Что же это за посольство? — попытался понять Вадим. Но вывески из-за угла не было видно, по цветам флага над посольством он не смог угадать страну, а подойти ближе или даже просто показаться в просвете переулка он не рискнул: те двое сидели в «восьмерке» и не спускали глаз с красной «бээмвухи» и ворот. Их не было около часа. Чтобы не мозолить глаза прохожим, Вадим открыл моторный отсек своего «запора» и сделал вид, что копается в двигателе. Время от времени он оставлял это занятие и выглядывал из-за угла. Наконец Родригес и Сильвио появились возле своей машины. В руках у них ничего не было. Сильвио сел за руль. Вадим поспешно вернулся к «Запорожцу» и по пояс влез в моторный отсек. Через минуту мимо него прошелестела данлоповскими шинами «БМВ» с Родригесом и Сильвио, еще через минуту из-за поворота показалась голубая «восьмерка». Ни рижане, ни парни в «восьмерке» даже внимания не обратили на задницу Вадима, торчавшую из «запора». Когда обе машины скрылись за поворотом, Вадим захлопнул крышку моторного отсек и неспешно, будто прогуливаясь, дошел до посольства. На медной табличке он прочитал: «Тунисская Республика. Аль-Джумхурия ат-Тунисия». Все правильно, это Вадим и предполагал. Значит, здесь у них были свои люди. Час их не было. Скорее всего, почти наверняка, связывались с аль-Аббасом, чтобы получить от него новый приказ. Они должны были его получить, без приказа такие люди не делают ничего, любая самодеятельность полностью исключена. Какой же приказ они получили? «Попробуем с другого конца», — подумал Вадим. Оружие. Они оставили его в посольстве. А все правильно, понял он. Если выполнение задания, которое они получили (а в этом Вадим почти не сомневался) отложено на вечер или ночь, для чего им таскаться по Москве с автоматами? Непосредственно перед операцией они заедут сюда и возьмут свои «Калашниковы» или «узи». «Нужно будет подъехать сюда вечером», — решил Вадим и вернулся к своей машине. Переулками выскочил на Садовое кольцо, свернул к Дмитровке и минут через сорок — из-за уличных заторов — въехал на площадь перед Савеловским вокзалом. Оставив «Запорожец» на стоянке, прошел в зал, где располагались автоматические камеры хранения. Отпирая ячейку, вдруг поймал себя на том, что шифр он набрал точно по тому же принципу, что в свое время и Сергуня: номер своей машины. Серый баул был на месте. Вадим вытащил его на скамейку, начал с озабоченным видом перебирать содержимое, как бы отыскивая то, что ему из этого багажа вдруг срочно понадобилось. А между тем незаметно обернул картонную коробку с ампулами и капсулами попавшейся под руку рубашкой и хотел уже было вытащить ее и положить в специально для этой цели купленный крепкий полиэтиленовый крафт-пакет, выдерживавший — если верить надписи — груз в двадцать килограммов. Но что-то остановило его. Он не понимал что, но явственно ощущал: нет, рано, нельзя сейчас забирать груз. Нельзя — и все. Почему? А черт его знает! Рано. И он доверился интуиции. Засунул баул обратно в ячейку, но шифр сменил: набрал четыре последние цифры телефона Петровича. Через час с небольшим он вернулся в Чертаново, достал из-под матраса обе папки с документами, сунул их в крафт-пакет, а сам пакет отнес в стенной встроенный шкаф и на всякий случай прикрыл какими-то тряпками. И только после этого залез под душ. Вода словно бы смывала с него все напряжение и не физическую, а душевную какую-то грязь всего этого дня. «Интересно, как себя чувствует сейчас Марат?» — подумал Вадим. Но никакого интереса не ощутил — лишь холодное брезгливое равнодушие. II «Бээмвуху» Родригеса засекла машина, поставленная у поста ГАИ на старой Рязанке, об этом немедленно доложили Марату. Через пять минут уточнили: едут на двух машинах, перед «БМВ» — серый «жигуль», за рулем — блондин. Вызвали для подстраховки две другие машины — голубую «восьмерку» и белую «пятерку». Пока позволяли возможности радиотелефона, сообщали: движутся к центру, не торопятся, хвоста не видят. Потом расслышать что-нибудь стало уже совсем невозможно. Минут через сорок позвонили из автомата в бар: эти двое оставили «жигуленок» на Плющихе, блондин пересел в «бээмвуху», подъехали к тунисскому посольству, вошли и вот уже торчат там больше сорока минут. Еще через полчаса: подъехали к «Украине», поднялись в свой номер. Сообщение о Плющихе едва не ввергло Марата в панику. — Две машины — оставайтесь на месте, одну — ко мне, срочно, с подробным отчетом, — приказал он. Через час прикатила голубая «восьмерка». — Давайте по порядку, — распорядился Марат. — Сколько они пробыли в тунисском посольстве? — Почти час. Вошли, не предъявив никакого пропуска или еще чего. Машину оставили открытой. Взяли с собой какие-то пакеты. Вроде увесистые. Мы не поняли, что в пакетах. Марат понял: автоматы. — Дальше? — Вышли без пакетов, ничего в руках не было. Оттуда прямиком двинулись в гостиницу. — Где оставили машину — на стоянке? — Нет, у подъезда, там небольшая площадка. Подняли верх и заперли. Раз не загнали на стоянку, значит, еще куда-то собираются ехать? — предположил водитель «восьмерки». — Ты не рассуждай, а докладывай. Когда они «жигуленка» оставили на Плющихе, кто их вел? — Тоже мы. — Откуда они заехали? — С набережной. Не плутали, хорошо, видно, знали дорогу. Припарковались капитально: правыми колесами на тротуар, чтобы не мешать движению. Подняли все стекла, двери заперли и подергали, хорошо ли закрылись. — В каком месте они припарковались? В начале Плющихи? В конце? — Ближе к середине. У дома номер двенадцать. Не знаем, что это за дом. Дом как дом. Марат помертвел. Ощущение смерти, стоящей рядом и неумолимо приближающейся к нему, дохнуло ему в лицо и в сердце огненным холодом преисподней. Они не знали, что это за дом. А Марат знал. Это был его дом. Отправив машину назад к «Украине», Марат прошел в бар, сам налил себе полстакана коньяку и залпом выпил. — Закусить что-нибудь? — предложила барменша. Он только отмахнулся: отстань. Минут пять неподвижно сидел за стойкой. Слегка отпустило. Но чувство бездны, разверзшейся под ним, осталось. Подсел Николай. Молчаливым кивком спросил: в чем дело? Марат ударил кулаком по стойке: — Идиот! Нужно было мне самому ехать к Грошеву! — Но был же договор: никаких личных контактов, — напомнил телохранитель. — К такой-то матери все эти договоры! Что же они, суки, не едут! Николай взглянул в окно: — А вон — такси какое-то. Может, они? Марат едва ли не кубарем скатился с лестницы и выскочил на площадку перед баром. Николай поспешил за ним. В такси действительно приехали те двое, которых отправляли к Грошеву. Едва они вышли из машины, как Марат чуть ли не затряс старшего за грудки. — Ну? Тот протянул коричневый конверт: — Вот. Марат заглянул в конверт. Там лежали все те же фотографии рижан и их отпечатки пальцев. — Все проверили. На них ничего нет. — Как… нет? — упавшим голосом переспросил Марат. — Никаких данных. — Не может этого быть! Ну-ка, подробно. Вы приехали к Грошеву. Дальше? — Ну, сказали ему то, что вы велели. Он сначала отнекивался: оставьте, я сделаю, сейчас совещание. Пришлось нажать: ваш приказ. Он наконец согласился. Перенес совещание, созвонился с начальником бюро Интерпола, поехал к ним. — Дальше, дальше! — поторопил Марат. — Ну, встретились с начальником, молодой такой. Грошев ему все объяснил. Тот сразу сказал: сейчас проверим. — При разговоре вы были? — Да. Грошев сказал: это свои. В смысле — его люди. Мы и с его сотрудником рядом сидели, пока он на компьютере проверял файлы. Весь банк данных два раза просмотрели — ничего на них нет. — Минутку! Банк данных Российского бюро Интерпола? — Ну да. — А центральный, в Париже, запрашивали? — Нет. Маратом вдруг овладело ледяное спокойствие, всегда предшествующее взрывам бешенства, которые ввергали в ужас даже самых приближенных к нему людей. — А почему? — почти вежливо поинтересовался он. — Разве я не ясно сказал: центральный? Может быть, вы не расслышали? — Расслышали. И Грошеву об этом сказали. — Два раза повторили, — подтвердил его напарник. — Грошев тоже это сказал — начальнику бюро Интерпола. — А он что? — Ответил, что сейчас нет возможности: то ли факс у них не работает, то ли линия занята. Что-то в этом роде. — А вы что? — А что мы? — Старший пожал плечами. — Не могли же мы его за горло брать. — А почему — не могли? — Ну как? Все же большое начальство. — Большое начальство, — повторил Марат. — А я, значит, для вас маленькое. Ты какой институт кончал? — неожиданно спросил он у старшего. — МГУ, юридический факультет. — А ты? — обратился Марат ко второму. — Институт физкультуры. — И ведь хорошие институты, — констатировал Марат, как бы делясь мыслями сам с собой. — А главному в них не учат. А главное в том, что приказ должен быть выполнен. Любой ценой. И любыми средствами. Приказ — на то он и приказ. — Но не могли же мы… — пытался повторить старший, но Марат прервал его. — Не могли, я уже понял. Но если вы даже этого не могли, что же вы вообще можете? Он повернулся к Николаю, протянул руку и попросил: — Пушку. Николай непонимающе посмотрел на шефа. Марат нетерпеливо пошевелил пальцами и повторил, уже резче: — Пушку! Николай не слишком уверенным движением вынул из подмышечной кобуры своего «Макарова» и вложил в руку Марата. Марат передернул затвор и разрядил всю обойму в стоявших перед ним парней прежде, чем метнувшийся к нему Гарик успел ему помешать. Бешенство его было так велико, что он продолжал нажимать курок, даже когда кончились патроны. Потом отшвырнул пистолет в сторону, кивнул Гарику на валявшихся в крови парней: — Убрать эту падаль! И Николаю: — К Грошеву! И сел в свою «семерку». Колеса на ней уже успели сменить, а два умельца из соседнего автосервиса вставили новое лобовое стекло. — Шевелись! — прикрикнул Марат, заметив, что Николай от растерянности замешкался. Телохранитель послушно подчинился. «Семерка» круто развернулась на площадке перед баром и ушла к шоссе. На мостике она едва разминулась с милицейской патрульной машиной, привлеченной, по-видимому, звуком выстрелов. — Откуда они взялись? — с недоумением спросил Николай, но Марат на его слова даже внимания не обратил, лишь приказал: — Быстрей!.. Гарик первым увидел мигалку милицейской машины. Бросил парням, толпившимся возле тел убитых: — Не успеем. Менты! Быстро снял с себя кобуру с кольтом, сунул одному из своих: — Всем уходить. Останься — ты и ты. Пушки отдайте, могут обыскать. Болтать меньше: сидели, кушали, ничего не знаем. Площадка перед баром мгновенно опустела. Между тем барменша Ирина Ивановна, наблюдавшая за происходившим из окна, выбежала наружу, как только отгремели последние выстрелы. Воспользовавшись тем, что в суматохе никто не обращает на нее внимания, подобрала отброшенный Маратом пистолет и спрятала его под передник. Поднявшись в бар, завернула оружие в полиэтиленовый пакет, а пакет засунула в большую хозяйственную сумку, под продукты, которые она — по неистребимой торгашеской привычке — всегда брала домой из бара, хотя за них приходилось платить из своих. Но не таскаться же ей было по магазинам с авоськой, да и продукты в бар поставлялись с оптовых рынков, а цены там были все-таки ниже. Затем вновь вышла на крыльцо. Из резко затормозившей милицейской машины выскочил капитан, мгновенно оценил обстановку, приказал: — Всем оставаться на своих местах! Бросил водителю: — Вызывай оперативников — два трупа. Сообщи еще — знаешь кому. — Кто стрелял? — обратился он к Гарику. — Не знаю, начальник, ничего не видел. Сидел, кушал, немножечко выпивал, чуть-чуть, вдруг слышу — бах-бах-бах! — А кто на серой «семерке» уехал? Только что нам навстречу прошла — отсюда? — Не знаю, начальник, — повторил Гарик. — Нет, знаю! Маленький, лысый, солидный такой, да? — Кто он? — Очень приятный человек. Мы с ним немножечко выпили за стойкой, поговорили — о том о сем. Потом он вышел — покурить на свежем воздухе. Вах! Наверно, это — бандиты, ограбить его хотели. Их не было в баре, вот все подтвердят. — Он повернулся к парням: — Не было, верно? — Не было, — подтвердили они. — Не было, — кивнула и барменша. — Значит, я правильно думаю, — обрадовался Гарик. — Он вышел покурить, они видят — богатый человек, вышел из бара, значит, есть что у него взять. — Почему вы решили, что он богатый? — Бедный человек сюда не приедет. Я не очень бедный человек, а тоже не могу каждый день здесь пить-кушать. Так, иногда, один раз в месяц, два раза в месяц, когда дела идут хорошо. А у него — одни часы, «Роллекс», знаете сколько стоят? Не знаю сколько, я не могу таких часов купить, поэтому и не спрашивал. Но очень дорогие, очень! А у него, наверное, оружие оказалось. Вот он их и… Гарик выразительным жестом показал на трупы. — Какое оружие? — продолжал настойчивые расспросы капитан. — Не знаю. Не видел. Я в оружии ни понимаю. В огурцах понимаю, в помидорах понимаю, в арбузах, дынях, в бананах тоже понимаю. А в оружии не понимаю. — Кто с ним был — за рулем? — Не знаю, начальник. Шофер, наверное. Я спросил: вы немножко выпиваете, а как машину будете потом вести? Он сказал: зачем мне вести, у меня шофер есть. — Если на него напали и он защищался, почему же он уехал? — Как почему? Испугался, наверно. Я бы тоже уехал. А вдруг они не одни, мало ли что! Нет, начальник, я бы уехал и сразу в милицию бы пришел, все рассказал. Вот как бы я сделал. Он — солидный человек, серьезный человек. Наверное, тоже так сделает. Капитан (а это был оперативник МУРа Олег Софронов, включенный в состав бригады Турецкого) очень сомневался в том, что Марат помчался сдаваться милиции, но дотошно продолжал допрос свидетелей. Патрульная машина оказалась на месте происшествия так быстро совсем не случайно. Второй уже день она дежурила в переулке, метрах в пятистах от поворота к «Руси», и оператор в ней записывал все переговоры, которые велись по радиотелефонам, установленным в машинах Марата. Необычная оживленность этих переговоров и особенно нервность Марата, чувствовавшаяся в его приказах, насторожили Софронова. На всякий случай он приказал водителю поставить машину поближе. Поэтому, услышав звуки выстрелов, они подъехали к бару прежде, чем люди Гарика успели убрать трупы. О ЧП возле бара «Русь» было тотчас же доложено Турецкому. Он внимательно выслушал сообщение, расспросил о подробностях и приказал продолжать допрос свидетелей. Сказал, что, возможно, подъедет и сам. Он бы сразу выехал на место происшествия — пора было своими глазами взглянуть на эту «Русь», но сейчас его больше волновало другое: куда направился Марат после того, как застрелил своих людей. В том, что стрелял именно Марат, а двое убитых были людьми Гарика, Турецкий не сомневался: Олег Софронов узнал по снимкам и Марата, и Гарика, и убитых. Двое, выступавшие в качестве свидетелей, тоже были из это банды. Едва «семерка» Марата выехала на трассу, за ней незаметно увязалась машина с сотрудниками наружной охраны. В нее выделили самых опытных работников, и они уже второй день пасли его, ни разу не привлекши внимания. Сообщений от них и ждал с нетерпением Турецкий. Выехали на Щелковское… Движутся к центру. Едут очень быстро, даже проскакивают перекрестки на красный свет. Свернули на Садовое… «Очень интересно, куда же он так спешит?» — подумал Турецкий. Стрельба возле «Руси» была, безусловно, событием чрезвычайной важности. О нем следовало сообщить Меркулову. Турецкий вызвал Косенкова, посадил его за свой телефон, приказал следить за передвижениями Марата, а сам направился в кабинет заместителя генерального прокурора. Как и предполагал Турецкий, рассказ его очень заинтересовал Меркулова. — Что-то там происходит, — заметил он. — И что-то очень серьезное. Вопрос — что? — Может быть, мы это поймем, когда узнаем, куда так торопится Марат? — предположил Турецкий. Меркулов не успел ответить. Вошла Валерия Петровна, сообщила: — Константин Дмитриевич, только что был какой-то странный звонок Звонила женщина. Сказала только одну фразу: «Для Константина Дмитриевича есть важное сообщение». И повесила трубку. — Вызовите мою машину, — распорядился Меркулов. — Сейчас выезжаю. — Что это за звонок? — спросил Турецкий, когда секретарша вышла. — От барменши «Руси» Ирины Ивановны. И он наверняка связан с тем, что там сегодня произошло. Видно, у нее появилась какая-то очень важная информация. — Может, мне съездить? — предложил Турецкий. — Или пусть Олег Софронов с ней поговорит. Он — оперативник, это его дело. — Она не будет разговаривать ни с тобой, ни с Софроновым. — Почему? — Потому что боится. И ей есть чего бояться… Когда Меркулов приехал в «Русь», там уже работала бригада оперативников из МУРа. Софронов доложил: свидетелей допросили, проверили документы, записали все данные и отпустили, предупредив, что они будут вызваны на дополнительный допрос в прокуратуру. Все люди Марата. Двое убитых — тоже. Никаких документов при них не обнаружено. И никакого оружия. Видно, не из боевиков, рангом повыше. — Свидетелей обыскали? — спросил Меркулов. — Да. Оружия — ни у кого. Скорей всего, успели передать своим, а те скрылись. Я сначала хотел этих свидетелей арестовать, а потом решил: не за что, да и спугнем главарей. — Правильно решил, — одобрил Меркулов. — Барменша здесь? — Наверху. — Я хочу с ней побеседовать. Проследи, чтобы никто не заходил в бар. Не нужно, чтобы нас видели вместе. — Будет сделано, — ответил Софронов. — Наконец-то! — увидев Меркулова, проговорила барменша. — Я так и думала, что вы приедете. — Что произошло? Ирина Ивановна подробно рассказала о том, что она видела и слышала. Женщиной она была наблюдательной и отметила, что все происшедшее как-то связано с утренним визитом гостей на красной иномарке с черным опущенным верхом. После странного их отъезда, когда они сначала вывели Марата и Гарика под дулами автоматов, а потом прострелили из пистолета с глушителем колеса и лобовые стекла всех машин, Марат и заметался. Этих двоих парней он послал с каким-то поручением в Москву. То ли они поручения не выполнили, то ли сделали что-то не так, но Марат прикончил их и уехал, даже не оглянувшись на трупы. — Он когда бешеный — прямо как зверь! Рядом с ним даже стоять страшно. А мне ведь приходится улыбаться, делать вид, что ничего не замечаю. Прямо коленки дрожат, — пожаловалась Ирина Ивановна. Сообщение о странных гостях с автоматами чрезвычайно заинтересовало Меркулова. В докладе «наружки» отмечалось появление в «Руси» красной «БМВ» с двумя мужчинами, похожими на иностранцев. Номер машины на всякий случай записали, но значения их приезду не придали. Может быть, действительно иностранцы и решили пообедать в загородном ресторане, который всегда славился отменной русской кухней? — Откуда у них автоматы? — спросил Меркулов. — Они с ними приехали или здесь взяли? — Нет, приехали они без всего, — уверенно ответила Ирина Ивановна. — Я им по приказу Марата еще «Боржоми» вынесла на подносе. Не со стаканами, а с бокалами, чтобы на них отпечатков пальцев было больше. — Вот как? — еще больше удивился Меркулов. — Марата заинтересовали их отпечатки пальцев? — Ну да, — подтвердила Ирина Ивановна. — Я завернула бокалы в целлофан, чтобы отпечатки не стерлись, и бокалы сразу куда-то увезли. Но я не за этим вам позвонила. — Уже то, что вы рассказали, очень интересно и важно. Что же еще? Ирина Ивановна оглянулась на лестницу и поманила Меркулова в комнату за баром. Из-под стойки она взяла объемистую хозяйственную сумку и вошла следом. Из-под кульков и свертков достала целлофановый пакет, в который было что-то завернуто, и положила перед Меркуловым. — Вот. Меркулов развернул сверток. Там был пистолет Макарова. — Из него Марат убил этих ребят, — объяснила Ирина Ивановна. — И отшвырнул в сторону, прямо к крыльцу. А я подобрала. — Никто не заметил? — Им не до меня было. Тут — трупы, там — менты едут, милиция то есть, с мигалкой. Никто в мою сторону и не глянул. Я брала аккуратно, чтобы отпечатки не стерлись. И заворачивала аккуратно. — Смелая вы женщина, Ирина Ивановна! — Теперь вы его возьмете? — спросила она. — Возьмем. И очень скоро, — пообещал Меркулов. — Это — очень важная улика, — показал он на пистолет и аккуратно завернул его в пакет. — А сейчас я должен оформить протокол изъятия вещественного доказательства и официально допросить вас как свидетеля. Спасибо, вы очень нам помогли, — сказал он, когда с формальностями было закончено. — Ну, коль уж взялись помогать друг другу, так и нужно помогать, а не языком лялякать. Вы обыск в баре будете делать? — спросила Ирина Ивановна. — Обязательно. — В баре ничего нет, тут все чисто. А вон там, на краю пустыря, — показала она в окно. — Трансформаторная будка, видите? Старая. Вот там они все и держат. — Что — все? — Ну, оружие, не знаю что еще. Их склад там. — Понятно, — кивнул Меркулов. — И за это тоже спасибо. Он еще порасспрашивал барменшу о мелких деталях, о приметах странных гостей с автоматами и тепло распрощался. — Держитесь, Ирина Ивановна, уже недолго осталось, — искренне пообещал он. — Да уж скорее бы! — вздохнула барменша. Вернувшись в Генпрокуратуру, Меркулов выложил сверток на стол Турецкого, развернул его и показал на пистолет: — Из этого «Макарова» Марат убил двух своих людей. — Ну, Костя! — искренне восхитился Турецкий. — Достать такую улику! Как тебе это удалось? — С людьми нужно уметь разговаривать. Что-нибудь известно о передвижениях Марата? — Два часа назад они подъехали на Шаболовку, к управлению по борьбе с организованной преступностью. Марат и его телохранитель вошли в здание и прошли прямо в кабинет Грошева. — Ясно… Значит, к Грошеву… Знать бы, о чем они говорили! — Узнаем, — пообещал Турецкий. III Марат распахнул дверь кабинета Грошева и молча остановился на пороге. — Туда нельзя, там совещание! — пытался преградить ему путь помощник, но Николай решительно отстранил его: — Сиди. Ему — можно. В кабинете действительно шло совещание. Человек шесть сидели за длинным полированным столом и перебирали какие-то бумаги. Увидев в дверях Марата, Грошев на мгновение растерялся, но тотчас справился с собой. — Прервемся, — обратился он к участникам совещания. — Очень срочное дело. Сотрудники поднялись из-за стола и покинули кабинет, с недоумением поглядывая на странного гостя. Марат был в своей обычной коричневой кожаной курточке, джинсах и кроссовках, на загорелой рыжеволосой руке вызывающе поблескивал золотой «Роллекс». Когда последний сотрудник вышел, Грошев с необычной для его тучной фигуры резвостью пробежал через кабинет и плотно прикрыл дверь. — Ты с ума сошел! — набросился он на Марата. — Мы же договорились: никаких личных контактов! А ты заявляешься прямо в кабинет, посреди совещания… Марат не дал ему договорить. Своей короткопалой мощной рукой он схватил Грошева за горло и вдавил в стену. — Тварь! Срань болотная! Я тебя из говна вытащил, в говне и утоплю! Ты у меня смерти просить будешь, падла вонючая! Грошев и не пытался сопротивляться. Он лишь вертел головой, стараясь освободить горло от железной хватки нежданного гостя. — Послушай, Марат… Ну, успокойся!.. Марат, я тебя прошу… Что, в конце концов, случилось? Марат выпустил, наконец, горло Грошева и отошел, вытирая руку носовым платком, как после прикосновения к чему-то мерзейшему. — Ну хоть скажи, в чем дело! — почти взмолился Грошев. Марат поднял на него тяжелый взгляд: — Я тебя, сука, о чем попросил? Послать запрос в центральное бюро Интерпола. А ты что сделал? Сунулся в это сраное московское отделение? И этим ограничился? Так ты выполняешь просьбы человека, который миллионы в тебя вложил, чтобы вывести тебя в люди! Одна твоя избирательская кампания обошлась мне в полмиллиарда! — Ты несправедлив. Я тебе тоже оказываю услуги. Кто тебя предупредил об Алике? Если бы не я, он бы уже сидел в Лефортове и кололся! И тебя бы сдал, чтобы спасти свою шкуру! — А кто тебе сдал солнцевскую группировку? А других? — перебил Марат. — Без меня ты бы здесь двух дней не продержался! Почему не послали запрос в Париж? — Я сделал все, что мог. Но у них один факс сломался, а вторая линия была занята. И переводчика не было! — Хватит. Время теряем. Звони своему другу в бюро Интерпола, что мы сейчас приедем. И говори ему, что хочешь, но чтобы линия была свободна и переводчик на месте! Понял? Я тебя спрашиваю: понял, тварь? — Понял, понял, — поспешно согласился Грошев, уловив в голосе Марата готовое вырваться наружу бешенство. — Уже звоню. Он связался по телефону с начальником бюро Интерпола и предупредил, что сейчас подъедет по чрезвычайно важному и срочному делу. — Ждет, — сказал Грошев, положив трубку. — Пошли, — коротко бросил Марат. Они вышли из кабинета. В одной из комнат соседнего дома, окнами выходящего как раз на окна кабинета Грошева, молодой оперативник МУРа выключил лазерную установку, луч которой был нацелен точно на стекло грошевского кабинета, и кивнул напарнику: — Проверь. Тот отмотал кассету назад и щелкнул клавишей. Из динамика донеслось отчетливое: «— Кто тебя предупредил об Алике? Если бы не я, он бы уже сидел в Лефортове и кололся!..» — Хватит. Запись остановилась. — Ну что, вполне приличное качество. Небольшие помехи, правда. Видно, листья деревьев мешали. — Но это же не концертная фонограмма, — возразил второй. — Это верно, — усмехнулся первый, — По телевизору эту пленку крутить не будут. И по радио тоже. Но кое-кто с интересом послушает. Звони шефу, что мы сворачиваемся. Недаром все же здесь торчали. А машинка хорошая, классная машинка. — И он любовно, как живое существо, погладил теплую от работы верхнюю деку лазерного подслушивающего устройства. Минут через сорок эту запись прокрутил в своем кабинете начальник второго отдела МУРа подполковник Яковлев, а еще через полчаса кассета легла на стол Турецкого. Турецкий, Косенков и приглашенный Турецким Меркулов внимательно прослушали запись. Когда она закончилась, в кабинете Турецкого воцарилось молчание. — Вот гад! — вырвалось у Косенкова. — Интересно, зачем этого Марата так тянет в Интерпол? — проговорил Меркулов. — Может быть, когда-нибудь и это узнаем, — отозвался Турецкий. — Не сразу, может быть, а со временем. Но они узнали об этом вечером этого же дня. Перед кабинетом начальника центрального бюро Интерпола Грошев попросил Марата: — Побудь здесь, я один с ним поговорю. Поверь, так будет лучше. — Давай, — согласился Марат. — Но смотри… — Я все помню, — заверил Грошев. Марат не знал, о чем он говорил с начальником и какие приводил аргументы. Скорее, даже не сами аргументы, а чрезвычайно встревоженный вид холодно-спокойного гостя убедили начальника, что дело действительно чрезвычайной важности. Была освобождена линия связи с Парижем, срочно вызван и привезен переводчик. Через полчаса запрос вместе с фотографиями и отпечатками пальцев Родригеса и Сильвио был передан по факсу в Париж, а еще через полчаса пришел ответ: да, эти люди в картотеке Интерпола есть и числятся в розыске по подозрению в причастности к взрыву израильского парома в Средиземном море. Их настоящие фамилии: Мартинес де ла Сиерва и Сильвано Церс. В Интерполе работали, видимо, добросовестные люди: к ответу были приложены краткие биографии преступников. Мартинес де ла Сиерва родился в 1953 году в Москве, в семье эмигрантов из Испании. Закончил московскую среднюю школу. В 1970 году семья вернулась на родину, в Каталонию. В том же году отец Мартинеса умер, а спустя некоторое время мать вышла замуж за ливийского бизнесмена, работавшего в Испании. Семья переехала в Триполи. Здесь Мартинес быстро попал под влияние пропагандистов исламского фундаментализма крайнего, экстремистского толка. Есть сведения, что в числе добровольцев принимал участие в военных действиях в Бейруте на стороне Организации освобождения Палестины. Прошел курс обучения в одном из лагерей для подготовки боевиков ООП к террористической деятельности. В поле зрения Интерпола попал в начале 80-х годов, а в 82-м году был арестован испанской полицией и отсидел пять лет в мадридской тюрьме за участие в убийстве видного политического деятеля. После освобождения выполнял разовые поручения крупных международных преступных синдикатов и ливийских спецслужб. Свободно владеет русским, испанским и английским языками, в меньшей степени — арабским. Очень осторожен и чрезвычайно опасен. Сильвано Церс, латыш. Родился в 1957 году в Риге. В 1975 году поступил в Латвийский государственный университет на факультет журналистики. Еще будучи студентом первого курса, организовал ряд дерзких ограблений сельских сберегательных касс. Был задержан милицией и привлечен к суду. Однако улики против него показались суду неубедительными, уголовное дело было прекращено. Через год, выехав в составе молодежной туристской группы в Англию, в Лондоне отстал от группы и попросил политического убежища. Когда об этом стало известно, в Риге было срочно возобновлено уголовное дело против Церса, и Латвия потребовала у правительства Великобритании выдачи его как уголовного преступника. Однако Лондон, усмотрев в этом требовании попытку латвийского КГБ свести счеты с политическим противником, требование об экстрадиции Церса отклонил. Через год Церс предпринял, без сообщников, в одиночку, попытку ограбить небольшой сельский банк неподалеку от Лондона. Попытка оказалась неудачной, и Церс попадает на три года в тюрьму, где и знакомится с боевиками Ирландской республиканской армии, отбывающими разные сроки за участие в террористической деятельности ИРА. После освобождения переезжает в Ольстер, где принимает активное участие в деятельности экстремистов ИРА. Очевидно, там он проходит и курс специальной подготовки. После очередной диверсии ИРА на одной из пригородных лондонских железных дорог, в которой, как подозревала английская полиция (но не смогла получить убедительных доказательств), принимал участие Церс, Лондон лишает неудобного «эмигранта» вида на жительство. Церса высылают из Англии, он переезжает в Испанию и на некоторое время исчезает из поля зрения Интерпола. Затем его имя вновь появляется в сводках в связи со взрывом израильского парома. Беспринципен, работает только ради денег. Хорошо знает латышский, русский и английский языки, достаточно свободно говорит по-немецки и по-испански. При подготовке преступлений осторожен и изобретателен, при попытке задержания может оказать активное сопротивление. — Крупные птицы! — заметил начальник Национального бюро Интерпола, ознакомившись с переводом. — Такие к нам еще не залетали! — Может, и залетали, но мы просто об этом не знали, — предположил Грошев. — Как вам удалось их вычислить? В ответ Грошев лишь снисходительно усмехнулся: — Работаем. — Нужно их немедленно брать. Сегодня же, — решительно вмешался в их разговор Марат. Начальник вопросительно взглянул на Грошева: — Вы нас не познакомили. — Это наш негласный сотрудник, — уклонился от прямого ответа Грошев. Начальник понимающе покивал: — Ясно… все ясно… — Нужно их брать. Немедленно, — повторил Марат. — Это будет — что надо: совместная акция Российского национального бюро Интерпола и управления по борьбе с организованной преступностью. На операцию пригласить телевидение, пусть снимут и сегодня же покажут в ночном выпуске новостей. Они клюнут на это — сенсация: захват международных террористов в Москве. — Ну, телевидение пока раскачается, — с сомнением проговорил директор, хотя сама идея ему явно понравилась. — Я потороплю, — успокоил его Марат. — Вы и это можете? — удивился директор. — У меня есть там связи, — ответил Марат и повернулся к Грошеву: — Вызывайте группу захвата!.. Около девяти вечера, в самое темное время, когда сумерки над Москвой уже сгустились, а уличные фонари еще не зажглись, Вадим подъехал на своем «Запорожце» к перекрестку вблизи тунисского посольства и притормозил, решая: проехать ему мимо посольства или, как днем, объехать посольство по параллельной улочке. Второй вариант показался ему предпочтительнее. Только машину на углу нужно будет поставить не так, как он ставил днем, а на противоположной стороне, чтобы, как только мимо него проедут люди Аббаса, сразу тронуться вслед за ними, не тратя времени на разворот. Улицы и переулки в этом районе, как и днем, были пустынны, но едва Вадим свернул к знакомому перекрестку, как тотчас почувствовал что-то неладное. Перед перекрестком, как раз на том месте, где Вадим днем оставлял свой «запор», таились пять или шесть машин, без огней, вроде пустые, только три или четыре темные фигуры стояли возле них, а еще одна машина была загнана в подворотню на другой стороне улицы, задом, так что едва заметны были ее передний бампер и фары. Она была тоже без света. Проезжая мимо этой кавалькады, таящей в себе что-то зловещее, Вадим чуть сбавил скорость, и тотчас же одна из фигур шагнула с тротуара на проезжую часть и властный голос приказал, сопровождая слова выразительным жестом: — Не останавливаться! Проезжайте! Это была засада. Вадим послушно прибавил газу. Минуя улицу, ведущую к посольству, вгляделся: она была пуста, ни одной машины не было заметно на просвет. Значит, рижане еще не приехали. Он проехал вперед, свернул в первый попавшийся переулок и остановился. Заглушил двигатель, выключил габариты. Машина сразу как бы растворилась в полутьме на фоне высоких заборов и жидкого кустарника перед ними. Поколебавшись, он не стал запирать дверь, чтобы, если понадобится, быстро уехать, не тратить время на возню с ключами. Свернул на улочку, по которой только что проехал, и осторожно, стараясь держаться поближе к кустам, приблизился к зловещему перекрестку на такое расстояние, чтобы не быть замеченным и в то же время чтобы иметь возможность разглядеть то, что там происходит или будет происходить. Даже в полутьме чувствовалось, что возле машин не три или четыре человека, а гораздо больше: какое-то движение все время происходило позади машин, под их прикрытием, то одна тень появлялась над крышами, то другая. Там было человек десять или даже больше. Но уж никак не меньше. Да, это была засада. Причем профессиональная, тщательно подготовленная. И целью ее мог быть только один объект: «бээмвуха» с Сильвио и Родригесом. Трудно было даже допустить, что ФСБ или еще кто-то наметил здесь какую-то другую операцию — именно в этом месте и в это время. И замысел был очевиден: как только «бээмвуха» свернет за угол, тотчас из подворотни вылетает спрятанная там машина и преграждает им путь, а из-за других машин появляются люди с автоматами и берут рижан на прицел. И все, финиш. Но как они могли предугадать их маршрут? Вадим вспомнил голубую «восьмерку» и другие машины, следившие за рижанами. Да, только Марат мог это сделать. Но в засаде были явно не люди Марата. Он никогда бы не решился в открытую пойти против Аббаса. И даже если бы вдруг решился, и именно здесь и в это время, а не с помощью взрывчатки или еще чего, то засада выглядела бы совсем не так. Достаточно было всего двух машин. Одна выскакивает из подворотни, а из-за другой двое или трое с автоматами в упор расстреливают рижан. И тут же уходят по темным запутанным переулкам — намного раньше, чем на звуки перестрелки подоспеет милиция. Нет, это явно не Марат, а что-то гораздо серьезнее: ФСБ или даже знаменитая «Альфа». Но как, как они все узнали? И до Вадима дошло: да это же Марат их сдал! Точно, он, больше некому. «Вот гад!» — подумал он и почувствовал, как горячая волна ненависти полоснула ему по сердцу. Он не испытывал никаких симпатий к этим посланцам Аббаса, но мысль о том, что Марат и на этот раз выкрутится, была для него нестерпимой. В этом была какая-то высшая несправедливость, злорадствующая победа черной дьявольщины над силами мира и света. «Нужно их предупредить!» — пришло спасительное озарение, и Вадим метнулся назад, к машине, высматривая по сторонам будку телефона-автомата. Он обнаружил таксофон на соседней улочке, в квартале от своего «Запорожца». К счастью, в кармане завалялся жетон. Вадим набрал телефон 352-го номера гостиницы «Украина». Гудок, второй, третий, четвертый. Еще раз набрал: никто не ответил. Дозвонился до дежурной по этажу. — Это говорят из тунисского посольства. Скажите, пожалуйста, господин Гуаро и господин Пельше из 352-го номера давно ушли? — Минут двадцать пять назад. Или минут тридцать. Что-нибудь им передать? — Да, — сказал Вадим. — Если они вдруг вернутся, передайте им, чтобы в посольство сегодня они не заезжали. — Обязательно передам, — пообещала дежурная. Вадим повесил трубку. «Поздно, — понял он. — Они уже наверняка подъехали или подъезжают к посольству». Но это было все, что он мог сделать. Оставалось только вернуться к своему наблюдательному пункту и ждать. Вспыхнули неяркие уличные фонари. Вадим плотно прижимался к кустам, пробираясь поближе к перекрестку с засадой. При свете фонарей были уже достаточно четко видны темные контуры людей, прятавшихся за машинами и время от времени переходивших с одного места на другое. Так прошло минут десять. И вдруг всякое движение у машин прекратилось. Вадиму не видна была улица, на которой стояло посольство, но он понял, что вот-вот должно что-то произойти. Еще минут десять томительного ожидания. Из-за угла показалась открытая «бээмвуха» с Родригесом за рулем и Сильвио на заднем сиденье, не спеша повернула. И все остальное произошло в считанные секунды: из подворотни словно бы выпрыгнула машина засады, Родригес резко затормозил — ослепительно вспыхнули огни стоп-сигналов. Неожиданно ярким светом ударили прожектора, укрепленные на деревьях, из-за машин выскочило десятка полтора людей в черных полумасках, вскинули автоматы, властный голос, усиленный мегафоном, приказал: — Не двигаться! Руки на голову! Стреляем без предупреждения! Сильвио сделал такое движение, будто хотел нагнуться за оружием, но Родригес резко повернулся к нему и что-то гневно сказал. Сильвио точно бы досадливым щелчком отбросил в сторону окурок и медленно поднял руки. То же сделал и Родригес. — Выйти из машины! Ни одного лишнего движения, стреляем без предупреждения! — повторили в мегафон. — Подойти к стене! Лицом к стене! В окнах дома, перед которым стояли машины, захлопали форточки и балконные двери, люди гасили свет и пытались углядеть, что происходит внизу. Родригес и Сильвио повернулись лицом к стене. Тотчас в спины им уперлись стволы нескольких автоматов. Откуда-то возник оператор с телекамерой, забегал вокруг, меняя точки съемки. Рижан мгновенно обыскали, из-под пиджака Сильвио извлекли что-то темное, длинное — пистолет с глушителем, скорее угадал, чем увидел, Вадим. — Руки за спину! — прозвучало из мегафона. Родригес и Сильвио подчинились. Щелкнули наручники. Тут же подкатил милицейский «УАЗ» с металлическим кузовом, задние дверцы распахнулись. Внутрь фургона дулами автоматов подтолкнули арестованных, туда же вскочило человек пять в черных полумасках, машина резко взяла с места. Остальные быстро рассредоточились по другим машинам, и уже через минуту улица была так же пустынна и обыденна, как всегда, лишь слишком ярко освещена. Наконец погасли и прожектора. Все было кончено. «Все? — подумал Вадим. — Ну нет, это еще далеко не все!» Уже не прячась, он быстро вернулся к своему «Запорожцу» и поехал в Чертаново. Поднявшись в квартиру, достал из стенного шкафа полиэтиленовый пакет с папками и вновь спустился к машине. Настало время ехать к Меркулову. Он не знал, что в ту же самую минуту, когда он покинул свой наблюдательный пост и поспешно зашагал к «Запорожцу», еще одна машина, стоявшая без огней в начале переулка, метрах в двухстах от засады, зажгла габариты и мягко снялась с места. Это была серая «семерка» Марата, за рулем, как всегда, был Николай, Марат сидел рядом и издали внимательно следил за ходом операции. Когда машины засады разъехались и погасли прожектора, он сказал, не скрывая торжества в голосе: — Вот так! — И кивнул Николаю: — Домой. Будем смотреть телевизор. — А чего там может быть интересного? — удивился телохранитель. — Сегодня — будет! — пообещал Марат. Возле своего дома, заметив плотно припаркованный к тротуару серый неприметный «жигуленок», Марат жестом попросил притормозить и кивнул Николаю: — На этом «жигуле» они должны были уйти. После того как меня замочат. — Он еще раз взглянул на машину и вдруг как-то необычно радостно ахнул: — Смотри-смотри! А колеса — тю-тю! Николай, приподнявшись, глянул через плечо Марата: действительно, ни одного колеса не было, машина стояла на асфальте голыми дисками. — А это не ты велел? — спросил Николай. — Я? — искренне изумился Марат. — Да я никогда до такого не додумался бы!.. Сняли! Сдрючили! — веселился он, обходя «жигуленок» и хлопая себя по ляжкам. — Ай, молодцы! Народные умельцы! Разули! Посмотрел бы я, как они стали бы уходить! Далеко бы ушли!.. Отсмеявшись, он вернулся на свое место. — Поехали! — И повторил со злорадством: — Вот так-то! Это вам, господа, не Лондон. И не Мадрид. Это — Москва! Когда остановились у подъезда, Николай, как всегда, вышел первым. И хотя без привычной тяжести «Макарова» под мышкой он чувствовал себя как-то неуютно, как голый, он внимательно огляделся по сторонам, заглянул в подъезд и только тогда разрешил хозяину: — Можно. Марат вышел из машины. Николай вызвал лифт и поднялся с Маратом до его квартиры. Перед тем как войти к себе, Марат приказал: — Машину в гараж не ставь. После передачи сразу спускайся и сиди в ней. Должен быть звонок из Риги. Переведи разговор на кафе. — Но ведь «Билайн», гарантировано от прослушки, — попытался возразить Николай. — Знаем мы эти гарантии! — отмахнулся Марат. — А если позвонят поздно и кафе будет закрыто? — Откроют. Предупреди сторожа, чтобы не спал. — А кто должен звонить? — Ты сам еще не понял? Аббас. Марат ждал этого разговора, был готов к нему, и все же тревога не отпускала его. Не решена была главная проблема: груз. Аббас не поверит, что его люди без приказа взяли его. Не поверит. А такого приказа он не отдавал. Можно настаивать, но это был бы уже перебор. Отмазаться, может, и удастся, но не резон было выходить из большой игры, в которую уже вложено столько сил и нервов. Наоборот, нужно укорениться в ней с прочностью старого дуба, утвердить себя как равноправного партнера Аббаса, взять под свой полный контроль завод, внедрить туда своих людей, сделать так, чтобы ни одна крупинка лития не ушла на сторону без ведома и воли его, Марата. А потом уже можно будет диктовать свои цены Аббасу. «Почему только Аббасу?» — спросил себя Марат. А Иран — он что, не занимается бомбой? А Пакистан? А Северная Корея? Тут открывались огромные перспективы. Дело стоило того, чтобы за него побороться. Он должен победить. Он всегда побеждал и верил: победит и на этот раз. Обязательно победит. Значит, завод. В разговоре с Гунаром в дачном поселке на Рижском взморье Марат блефовал, сказав, что его люди уже полностью контролируют все поставки лития. Теперь пришла пора эту идею реализовать. Причем срочно, не откладывая ни на один день. У Марата даже мелькнула мысль сейчас же вызвать Гарика и дать ему необходимые указания, но он остановил себя: сначала нужно провести разговор с аль-Аббасом. IV В каждой большой работе неизменно наступает момент, когда начало работы остается далеко позади и азарт, вызванный новым делом, иссякает, а конца дела еще и близко не видно, — в эту пору, как в самый глухой час ночи, любая работа, даже самая интересная для исполнителей, словно бы обесцвечивается, становится серой обыденщиной, обязаловкой, ежедневной нудной повинностью. И нужна немалая воля, чтобы эту трудную пору перемочь, преодолеть этот рубеж, как невидимый перевал. И только тогда, в предвкушении видимого уже конца, возвращается прежний азарт, многократно усиливается, и работа забирает всего человека, властно втягивает в себя, как воронка речного омута втягивает в себя лениво приблизившийся к ней кленовый листок. Для членов бригады Турецкого, занятых делом Марата и его банды, как раз и наступил тот момент, когда кропотливая работа с архивами, скрупулезное собирание по крохам обрывков информации и сопоставление их с новыми агентурными данными позволили достаточно четко очертить общий контур деятельности банды и ее структуры, он стремительно заполнялся деталями, обрастал все новыми и новыми фактами, круглые сутки крутились по Москве и пригородам машины «наружки», не смыкали глаз операторы прослушивающих устройств, а в кабинетах следователей и оперативников допоздна, иногда далеко за полночь, горел свет. Уже были установлены личности всех, кто был на снимках, сделанных возле ресторана «Русь», отслеживание их связей позволило включить в дело еще три десятка кличек, фамилий и адресов. Наблюдение, установленное и за ними, увеличило этот список вдвое, и он продолжал расти. Специально созданная группа Главного управления по экономическим преступлениям МВД России приступила к проверке финансовой деятельности банков и фирм, контролируемых Маратом, уже первые результаты позволяли судить о таком размахе махинаций, какой Турецкий не мог представить даже в самых крайних своих предположениях. Сдвинулось с мертвой точки и дело об убийстве лаборантки профессора Осмоловского: установили преступника, оставившего следы рук на руле продуктового фургона, использованного для устранения опасной свидетельницы. Обыск, проведенный в трансформаторной будке, на которую указала барменша «Руси» Ирина Ивановна, принес впечатляющие результаты: в просторном погребе, вырытом под будкой, был обнаружен целый арсенал — два десятка автоматов Калашникова, около тридцати пистолетов и револьверов разных систем, несколько тысяч патронов к ним, двадцать килограммов взрывчатки, механические и радиоуправляемые взрыватели, три ручных гранатомета «муха». И еще около пяти килограммов героина в мелкой расфасовке, очевидно подготовленного для сдачи торговцам наркотиками. По приказу Турецкого за будкой было установлено круглосуточное наблюдение. Следили издали — днем с биноклями, а в темное время суток — с помощью приборов ночного видения. Было решено: если люди Марата появятся с машиной, чтобы вывезти склад, вызывать группу захвата и брать их. Если поодиночке — не трогать, извещать службу наружного наблюдения. Но за сутки, минувшие с обыска, никто возле будки не появился. Не появлялись люди Марата и в «Руси». Видимо, Марат понял, что бар засвечен и нужно переносить базу в другое место. Этим местом стал склад мебельной фирмы «Эллада», генеральным директором которой официально числился сам Марат. Рабочие были отпущены по домам, а торговля мебелью, и без того не слишком оживленная, вовсе прекращена. И вот наступил, наконец, момент, когда фактического материала накопилось столько, что он уже требовал обобщения и принятия кардинальных решений. Около девяти часов вечера, в то самое время, когда Вадим обнаружил затаившуюся возле тунисского посольства засаду, Меркулов вызвал к себе в кабинет Турецкого, Яковлева, Косенкова и Софронова на оперативное совещание. Но совещание прервалось, еще даже и не начавшись. Раздался звонок внутреннего телефона, Меркулов взял трубку: — Слушаю! — Молча выслушал то, что ему сказали. Коротко ответил: — Сейчас буду. Генеральный вызывает, — объяснил он собравшимся. — Не расходитесь, не думаю, что разговор будет очень долгим. Он взял со стола какие-то бумаги, магнитофонную кассету, на которой был записан разговор Грошева и Марата, и вышел из кабинета. Воспользовавшись перерывом, Турецкий подсел к Косенкову и положил руку ему на плечо. — Ты уж, Аркадий, меня извини, — вполне искренне проговорил он. — За соплю зеленую. Виноват. Признаю. — Я принимаю ваши извинения, — важно ответил Косенков. — Ну, спасибо! — сказал Турецкий. — Послушай, а как ты все-таки решил, что нужно ему сказать — про Алика? Или ты любому сказал бы? Косенков подумал и покачал головой. — Нет. Любому, наверное, не сказал бы. — А почему все-таки решил — ему, Грошеву? — Видите ли, Александр Борисович… — Зови меня просто Сашей, — попросил Турецкий. — Все-таки хочется еще немного побыть молодым. — Видите ли, Саша, — повторил Косенков. — Была одна маленькая деталь. Вы, наверное, не обратили внимания. Грошев сказал, что по телевизору говорили, что убийц было двое. — Ну? — поторопил Турецкий. — По телевизору этого не говорили. По телевизору говорили только об одном человеке. Я хорошо это помню. — Точно? — Точно. — Ну, молодец, просек! Сам-то я эту передачу не видел. И Меркулов, наверное, тоже. Почему же сразу нам не сказал — тогда же? — А меня не спрашивали. — Откуда же Грошев узнал про второго? Косенков кивнул в сторону письменного стола. — Оттуда. Разговаривали при лампе. — Разве? — усомнился Турецкий. — Было, — подтвердил Косенков. — Мы же не раз об этом говорили. И пару раз, я хорошо помню, при лампе. — Значит, сработало, — заключил Турецкий. — С меня, выходит, десять бутылок драй-джина. Ладно, придется разориться с получки. Даже боюсь, что получки не хватит. Я — в рассрочку, не возражаешь? Все равно же ты сразу все не выпьешь. Согласен? — Да ладно вам, Саша. Я пошутил. Никакого драй-джина не нужно, я его пробовал — не то. Коньяк лучше. — Тогда с получки мы дернем с тобой коньяку, — заключил Турецкий. — Согласен, — улыбнулся Косенков. — Как ты думаешь, Саша, Меркулов будет говорить с генеральным о Грошеве? — спросил Яковлев. Турецкий ответил не сразу: — Думаю, что да. Наверняка… Генеральный прокурор поднялся навстречу Меркулову, дружелюбно пожал ему руку и кивнул на кресло: — Присаживайтесь. Как идет работа? — Идет. Вот собрались только что, чтобы подумать, что делать дальше. Он коротко, в самых общих чертах, доложил о результатах расследования, проведенного бригадой Турецкого. Генеральный прокурор внимательно выслушал, но о подробностях расспрашивать не стал. — Ну, работайте, не буду вмешиваться в ваши дела. Я вот о чем хотел у вас спросить. Сегодня утром в нашем «Белом доме» я случайно встретил Грошева. Михаила Андреевича, нового начальника управления по борьбе с организованной преступностью — знаете его? — Да. Вчера познакомились. — Так вот, он меня поздравил с успешным раскрытием убийства профессора Осмоловского. Сказал, что второй убийца найден. И будто бы сообщили ему об этом вы. — Да. — Так он найден? — Да. — Почему я об этом не знаю? — Мы с вами со вчерашнего дня не встречались. — Почему сами не доложили? — Не успели. Потому что второй убийца тоже убит. — То есть? — Убран. Своими. Взорвали его машину. Как только узнали, что он опознан. — Откуда они могли это узнать? — продолжал настойчивые расспросы генеральный прокурор. — Вчера в тринадцать часов у меня в кабинете был Грошев — зашел познакомиться. О том, что второй убийца профессора найден, знал очень узкий круг людей: я, Турецкий, Яковлев и молодой следователь Мосгорпрокуратуры Косенков. В разговоре с Грошевым Косенков не удержался и похвастался, что мы уже нашли второго убийцу. Я подтвердил. — К чему вы все это ведете? — Сейчас поймете, — пообещал Меркулов. — В 13.30 «наружка», которая вела «Ниву» убийцы, обнаружила хвост — за ним следили люди Марата. Когда он ушел обедать, они подложили взрывчатку в его машину. Грошев был единственным человеком со стороны, который знал, что второй убийца найден. — Вы хотите сказать… Да нет, это совершенно немыслимо! Вы хотите сказать… — Что организаторам убийства позвонил Грошев. Сразу же, как только вышел из моего кабинета. Генеральный прокурор попытался прервать Меркулова, но тот продолжал: — В этот же день Турецкий выяснил, кто рекомендовал в МУР Голышева — помните, оператора, который сообщил убийцам о звонке лаборантки профессора Осмоловского? — Кто же? — Грошев. — Это совершенно невероятно! Ваши предположения… — Это не предположения — это факты. — Факты — это предположения, подкрепленные доказательствами, — произнес генеральный фразу, которую Турецкий вчера услышал от самого Меркулова. — У вас есть доказательства? Меркулов протянул ему аудиокассету: — Послушайте эту запись. Разговор происходил в кабинете Грошева вчера около 16 часов. Запись сделана операторами МУРа с помощью лазерной установки. Генеральный прокурор нахмурился: — Турецкий поставил на прослушивание кабинет Грошева? Без моей санкции? — Вы дали ему санкцию на прослушивание телефонных разговоров всех, кто заподозрен в причастности к убийству профессора Осмоловского и к деятельности банды Рогожина. Грошев заподозрен в причастности. — Но для слежки за руководителем такого ранга вы обязаны были получить мое специальное разрешение! — Я не знаю ни одного закона и даже ни одного приказа, где об этом было бы сказано, — твердо возразил Меркулов. — Есть законы писаные, а есть и неписаные. — Мы не обязаны выполнять законы неписаные. Может быть, вы все же послушаете запись? Генеральный прокурор подошел к стенду с аппаратурой и вставил кассету в магнитофон. Щелкнул кнопкой «Пуск». В кабинете зазвучало: «— Прервемся. Очень срочное дело». Стук передвигаемых стульев, скрип паркета под ногами выходящих людей. Стук захлопнутой двери. «— Ты с ума сошел! Мы же договорились: никаких личных контактов. А ты заявляешься прямо в кабинет, посреди совещания… — Тварь! Срань болотная! Я тебя из говна вытащил, в говне и утоплю! Ты у меня смерти просить будешь, падла вонючая!..» Генеральный прокурор остановил запись. — Кто этот — собеседник Грошева? Меркулов коротко ответил: — Рогожин. Марат. — Тот самый? — Тот самый. «Пуск»: «— Послушай, Марат… Ну, успокойся!.. Марат, я тебя прошу… Что, в конце концов, случилось? Пауза. — Я тебя, сука, о чем попросил? Послать запрос в Интерпол. А ты что сделал? Сунулся в это сраное Российское бюро? И этим ограничился? Так ты выполняешь просьбы человека, который миллионы в тебя вложил, чтобы вывести тебя в люди! Одна твоя избирательная кампания обошлась мне в полмиллиарда! — Ты несправедлив. Я тебе тоже оказываю услуги. Кто тебя предупредил об Алике? Если бы не я, он бы уже сидел в Лефортове и кололся! И тебя бы сдал, чтобы спасти свою шкуру!..» «Стоп». Запись прервалась. — Алик — это второй убийца? — спросил генеральный прокурор. Меркулов подтвердил: — Да. Мишурин. Генеральный отмотал кассету назад. «Пуск»: «…Так ты выполняешь просьбы человека, который миллионы в тебя вложил, чтобы вывести тебя в люди! Одна твоя избирательная кампания обошлась мне в полмиллиарда! — Ты несправедлив. Я тебе тоже оказываю услуги. Кто тебя предупредил об Алике?..» Больше генеральный пленку не останавливал. Запись закончилась. Генеральный прокурор вынул кассету из магнитофона и вернул ее Меркулову. Помолчали. Потом генеральный спросил: — Выходит, он его купил с потрохами? — Выходит, так, — согласился Меркулов. — В голове не укладывается. Депутат Государственной думы. Начальник РУОП… Кем он был до избрания в Госдуму? — Заместителем начальника Московского областного управления МВД. В чине подполковника. После избрания дали полковника. А когда получил это назначение, присвоили генерала. — Генерал милиции! Срань болотная… Да что же это за времена такие настали? А, Константин Дмитриевич? Меркулов неопределенно пожал плечами: — Как говорит Турецкий: мутные. Но он верит, что Россия еще станет великой страной, в которой будет править закон, и только закон. — А вы в это верите? — спросил генеральный прокурор. — Да, — ответил Меркулов и в свою очередь поинтересовался: — А вы? — Да. Что же мне теперь делать? — Полагаю, что ничего. Я вам доложил о ходе дела, вы приняли мой доклад к сведению. Я понимаю, мой доклад не принес вам чувства удовлетворения… — Это еще мягко сказано, — заметил генеральный прокурор. — И все же. Жаль, конечно, что мы не можем сообщить в прессе, что убийство профессора Осмоловского раскрыто. Но если мы сможем доказать, что Марат Рогожин — организатор этого убийства, а Грошев работал на Марата, — это произведет гораздо более сильное впечатление. — А вы сможете это доказать? — Над этим мы и работаем. — Что ж, желаю успеха! Вы все-таки держите меня в курсе. — Обязательно будем держать, — пообещал Меркулов. Вернувшись в свой кабинет, Меркулов коротко пересказал содержание своего разговора с генеральным прокурором. — Ну что, нормально, — проговорил Турецкий, когда Меркулов закончил. — Теперь руки у нас развязаны. — А то они были у тебя связаны! — усмехнулся Меркулов. — Перейдем к делу… Обсуждение не заняло много времени. Да, фактов было достаточно для того, чтобы уже в ближайшее время приступить к ликвидации банды. Но главная фигура, сам Марат, все еще оставалась вне досягаемости. Косвенных улик было множество, был и прямой повод для его ареста: отпечатки пальцев на пистолете Макарова, переданном Меркулову барменшей «Руси» Ириной Ивановной, полностью совпали с отпечатками, имевшимися в уголовном деле Рогожина. Убийство двух человек — обвинение на первый взгляд очень серьезное. Но свидетели в один голос твердили, что убитые были, скорее всего, бандитами, пытавшимися ограбить Марата, и он застрелил их, защищаясь. Опытные адвокаты — а в том, что это будут лучшие адвокаты Москвы, никто из присутствующих в кабинете Меркулова не сомневался — твердо будут придерживаться этой версии, и обвинению вряд ли удастся ее опровергнуть. Незаконное ношение оружия — даже это было далеко не бесспорным. Пистолет, из которого Марат стрелял, принадлежал его водителю и телохранителю Николаю (это было его настоящее имя), был приобретен законным путем, зарегистрирован в милиции, у Николая имелось официальное разрешение на хранение и ношение оружия. Правда, не совсем ясно было, как такое разрешение мог получить человек с двумя судимостями (а их у Николая было именно две: за соучастие в убийстве и за разбойное нападение на инкассатора, в общей сложности он отсидел в лагере восемь лет). Впрочем, что тут неясного, это тоже понимали все: сунули кому надо сколько надо — и все дела. — Предложения? — спросил Меркулов. Поднялся Турецкий: — Мое мнение: брать банду рано. У нас нет почти ничего на Марата, никаких бесспорных улик, которые можно было бы представить в суде. — Они могут появиться в ходе допросов, — заметил Меркулов. — Могут появиться, а могут и не появиться. Я не очень уверен, что все будут охотно колоться. — А я уверен, что большинство — будет, — возразил Меркулов. — Как вы все обратили внимание, Марат формировал свою банду из людей, в основном не сидевших, не засвеченных в МУРе. С одной стороны, это правильно, меньше риска. А с другой — серьезный просчет. Для человека, не топтавшего зону, первый арест — сильное потрясение. Очень сильное. Многим не просто будет его выдержать… Вошла Валерия Петровна: — Извините, Константин Дмитриевич, звонили с телевидения, просили передать вам, что по первой программе в новостях будет какая-то передача, интересная вам. Какая-то сверхсенсация. Очень рекомендовали посмотреть. — Кто звонил? — Какой-то ваш знакомый, он не назвался. — Спасибо. Не поднимаясь с места, Меркулов пультом включил телевизор: по первому каналу шла какая-то реклама. — Во сколько будет передача — не уточнили? — Нет, — ответила секретарша. — Они сами не знают. Как только будет смонтирован материал. Он уже снят, режиссер работает. Как только закончат, сразу дадут. Меркулов выключил телевизор, попросил: — Запишите эту передачу, мы потом посмотрим, сейчас нам некогда ее вылавливать. — Но… У меня же нет видака. А здесь я вам буду мешать. — Пойдите в приемную генерального, у них есть. Попросите от моего имени. Возьмите чистую кассету. Запишете — принесете мне. Валерия Петровна вышла. — Таким образом, у нас есть основания полагать, что в ходе допросов мы можем получить очень серьезные улики против Марата, — закончил прерванную мысль Меркулов. — Ваше мнение, товарищи? Суждения разделились. Яковлев и Софронов согласились с Меркуловым: надо брать, нечего тянуть. Косенков поддержал Турецкого: рано. — Я твердо уверен: нельзя спешить, — стоял на своем Турецкий. — Слишком рискуем, Марат может выкрутиться. Мы окажемся в луже гноя, а источник заразы останется на свободе. И снова начнет отравлять жизнь. Он же не может остановиться. Это — как рак. — Не так просто ему будет создать новую команду, — заметил Меркулов. — Но и не так сложно, — парировал Турецкий. — К сожалению, в наше мутное время у него есть из кого рекрутировать новые кадры. И резерв этот слишком велик: безработная молодежь, выпускники вузов, ребята после Чечни или Афгана. Да что я вам говорю, вы сами все знаете. У нас пока нет какого-то главного звена, которое связало бы Марата — напрямую — с убийством профессора Осмоловского, с анализами и всеми делами. — А ты уверен, что это главное звено вообще существует? — спросил Меркулов. Турецкий ответил не колеблясь: — Более чем. — Он прав, оно существует, — послышался от двери чей-то голос. Все с недоумением оглянулись: у порога стоял какой-то человек, довольно молодой, в простенькой куртке и джинсах, с большим полиэтиленовым пакетом в руке. На лбу у него был наклеен большой пластырь. — Позвольте поинтересоваться, молодой человек, как вы здесь оказались? — спросил Меркулов. Вадим (а это был он) слегка пожал плечами: — В приемной никого не было. Я постучал, вы не слышали — разговаривали. Я и вошел. — А как вы оказались в здании прокуратуры? — Для меня был заказан пропуск. — Кем? — Вами. — Так. Вы — Костиков? Вадим кивнул: — Да. К удивлению всех присутствующих, Меркулов поднялся из-за стола и подошел к двери, чего никогда не делал даже при встрече с самыми важными посетителями. Протянул руку: — Ну, здравствуйте, Вадим Николаевич. Рад, наконец, познакомиться с вами. Проходите. Садитесь, — Меркулов принес из угла свободное кресло и поставил его возле своего стола. Обернулся к присутствующим: — Разрешите представить вам человека, который уже оказал нам неоценимую услугу в расследовании убийства профессора Осмоловского: Вадим Николаевич Костиков. И, судя по всему, у него есть еще какая-то информация для нас. — Он повернулся к Вадиму. — Я прав? — Да. — Слушаем вас. Это — мои ближайшие сотрудники, так что можете говорить свободно. Вадим вытащил из пакета две папки. Одну из них сунул обратно, другую положил перед Меркуловым: — Прочитайте, пожалуйста. Прямо сейчас. В папке было страниц двадцать, написанных от руки, и две аудиокассеты. — Может быть, я сделаю это позже? В спокойной обстановке? — спросил Меркулов. — Нет, прямо сейчас, — настойчиво повторил Вадим. Меркулов надел сильные очки, взял верхний листок и, едва пробежав первые строки, словно бы впился в листок глазами. Это была расшифровка разговора Гунара с Маратом в поселке на Рижском взморье. Дочитав страницу, Меркулов молча передал ее сидящему рядом, справа от него, Турецкому, взялся за вторую. Прочитал, тоже передал. Турецкий, в свою очередь, отдал прочитанное соседу — страницы из папки Вадима пошли гулять по кабинету, как гуси, заходящие с улицы на птичий двор. Свое движение они заканчивали в дальнем углу, на Косенкове: прочитав, Косенков складывал их на стол перед собой. Меркулов читал не отрываясь. Лишь изредка он оборачивался к Вадиму, уточняя: — Как появились эти записи? — Их делал Николай, телохранитель Марата. Из машины. А на Марате был «жучок». — А как они попали к вам? — Я их украл. — Понятно. Человек из Моссада — они имеют в виду вас? — Да. — Почему? — Они спутали. Я два года служил в отряде по борьбе с террористами на оккупированных территориях. Это, скорее, — ОМОН или спецназ, — объяснил Вадим то, что уже объяснял Родригесу и Сильвио во время разговора в баре гостиницы «Украина». — А Моссад — это контрразведка, оттуда не уходят. — Как Марат об этом узнал? Не вы же ему сказали? — Его люди выкрали мое досье из компьютеров министерства обороны Израиля. — Это же сверхсекретная информация! Как им удалось это сделать? — Не знаю. Кто-то сделал это для них. Знаю только, что за очень большие деньги. Меркулов внимательно посмотрел на Вадима, спросил, взглядом указав на пластырь на лбу: — Автокатастрофа, в которой погиб Барыкин? — Какой Барыкин? — не понял Вадим. — Кличка — Сергуня. — Да. — Теперь мне многое становится понятным… Меркулов снова углубился в текст. После расшифровки разговоров Марата с Гунаром и аль-Аббасом шло сжатое, чисто информативное описание того, что Вадим узнал за минувшие пять дней. Последние страницы еще продолжали свое движение от Турецкого в угол к Косенкову, когда Меркулов, закончив чтение, встал и вставил первую из кассет в магнитофон. — Подождите, Константин Дмитриевич! — взмолился Турецкий. — Дайте дочитать! — Хорошо, жду, — кивнул Меркулов. Вошла секретарша, положила на стол видеокассету: — Вот, записала. Потрясающий материал! — Спасибо. Что там? — Сами увидите. Можно мне уйти? Первый час, метро закроют, я до дома не доберусь. — Конечно, идите, — разрешил Меркулов. — Возьмите дежурную машину. Скажите: я разрешил. — Спасибо. Спокойной ночи. — Не думаю, что она будет очень спокойной… Валерия Петровна ушла. Последний листок приплыл к Косенкову, он прочитал, положил его в стопку и всю стопку вернул на стол Меркулова. Меркулов включил запись. И хотя все уже знали содержание разговоров, слушали с напряженным вниманием. В одном из мест Меркулов остановил пленку и вернул ее немного назад. «Пуск»: «— А если мы сменим партнера? — Поздно. Мы перекрыли все выходы лития из Сибири. Наши люди не дадут вам взять ни унции материала. Ни за какие деньги…» Меркулов остановил запись. Спросил Вадима: — Это так? — Не думаю, — ответил Вадим. — Точно не знаю, но скорее всего, нет. Может быть, он и намерен это сделать. Во время разговора Марата с аль-Аббасом Меркулов еще раз остановил магнитофон и вернул запись. «— Какое количество материала могут выдавать ваши заводы? — Сколько вам понадобится, столько и будут. Только не заводы — у нас всего один такой завод. — Вдвое — возможно? — Вполне. — На порядок? — То есть в десять раз? Думаю, да. — За счет чего: — За счет повышения производительности труда…» По лицам присутствующих в кабинете Меркулова пробежали усмешки. «— А на два порядка? — В сто раз то есть? Не знаю…» Меркулов остановил запись. — Господи, они что — собираются запустить бомбу в серийное производство? — ни к кому в отдельности не обращаясь, проговорил он. Ему никто не ответил, да он и не ждал ответа. «Пуск»… Запись закончилась. «Стоп». В кабинете повисла напряженная тишина. Даже видавшие виды, опытнейшие оперативники, Турецкий и сам Меркулов были ошеломлены тем, что они только что прочитали и услышали. И не в меньшей, наверное, мере — тем, что эту важнейшую и опаснейшую информацию всего за несколько дней собрал один-единственный человек — этот вот невысокий, худощавый, с пластырем на лбу, скромно сидевший возле стола Меркулова. — Я в шоке, — констатировал Турецкий, прерывая молчание. — Мы все в шоке, — подтвердил Меркулов и кивнул на полиэтиленовый пакет, стоявший возле кресла Вадима. — А что в той папке? Вадим извлек вторую папку и положил на стол перед Меркуловым. Объяснил: — То же самое, в более сжатом виде. И без кассет, только с расшифровкой. Я хотел бы, чтобы эта папка от имени Генеральной прокуратуры России была передана посольству Израиля. — Вот как? — переспросил Меркулов. — А почему вы сами не отнесете ее туда? — Это будет не то. Верней, не совсем то. Одно дело, когда эти материалы будут получены официально, от Генпрокуратуры, а совсем другое — когда от частного лица. — Не думаю, что генеральный прокурор пойдет на это. Напротив, совершенно уверен, что не пойдет. Как минимум год Россия снабжает режим Каддафи материалом для создания термоядерной бомбы. Если об этом станет известно — позор на весь мир. — Позор не то, что об этом станет известно, — возразил Вадим. — А то, что Россия действительно, хоть и не по своей воле, снабжает Ливию стратегическим сырьем. — Возможно, вы правы, — согласился Меркулов. — Даже без возможно — правы. Но генеральный прокурор вряд ли разделит вашу убежденность. — А от своего имени вы не можете их отправить? Вы же — официальное лицо, заместитель Генерального прокурора России. — Теоретически — могу. Но не уверен, что должен так поступить. Это политическое решение. — Жалко. Пусть эта папка пока останется у вас. Может, передумаете. А нет — я приеду за ней и сам отвезу. При себе мне ее держать слишком опасно. Меркулов кивнул: — Договорились. Он поднялся из-за стола и спрятал папку в сейф. Спросил: — А где же сам груз? — В камере хранения на одном из вокзалов, — ответил Вадим. — Вы не считаете нужным передать его нам? — Обязательно передам. Я и сегодня хотел, но… — Вы нам не доверяете? — Не в этом дело. Просто я решил сначала посмотреть, чем кончится история с Сильвио и Родригесом. Ну — с теми, из Риги. Про которых говорил аль-Аббас Марату. Вы только что слышали — на пленке. — Это те люди, которые так демонстративно искали вас в поселке? — спросил Меркулов, вспомнив рассказ Петровича. — В красной «БМВ» с черным открытым верхом? — Да. — Что это за люди? Не особенно вдаваясь в подробности, Вадим рассказал о событиях минувшего дня, записи о которых не было в папке. — Они должны были убрать Марата. Сегодня вечером или ночью. Я уверен: они получили такой приказ. И произойти это должно было на Плющихе, там они оставили серого «жигуленка», чтобы на нем уйти. Возле дома номер двенадцать. — Плющиха, двенадцать. Это дом, где живет Марат, — вспомнил Турецкий. — Вот видите. Значит, я был прав. — И что же — не получилось? — нетерпеливо спросил Турецкий. Вадим покачал головой: — Нет. — Почему ты… извиняюсь, вы так думаете? — Я видел. — Что? — Посмотрите кассету — увидите сами. Меркулов включил видеомагнитофон и вставил принесенную Валерией Петровной кассету. Пошла реклама. Меркулов на скорости перемотал пленку вперед, пока в кадре не возникло лицо ведущего. — А сейчас вы увидите уникальный материал, снятый сегодня вечером на одной из улиц Москвы. Итак, специальный репортаж. Пошел видеоряд с закадровым текстом: — Региональным управлением по борьбе с организованной преступностью получены данные, что в Москву из Риги прибыли два международных террориста для выполнения специального задания. На запрос, тотчас же посланный в Интерпол в Париж, пришел срочный ответ: да, эти люди числятся в розыске. Группа захвата была поднята по тревоге… Звук сирены. Из какого-то здания, похожего на казарму, выбегают люди в камуфляже, с автоматами, на ходу натягивая на головы черные полумаски. Рассаживаются по машинам. Машины движутся по улицам Москвы. Перекресток вблизи тунисского посольства. Одна за другой подкатывают машины с группой захвата, останавливаются, выключают огни. Репортер — в кадре: — Это место выбрано для засады не случайно. Высокий профессионализм и точный расчет позволили руководителям операции предугадать маршрут преступников. Известно было, что они вооружены автоматами «узи». Засада… томительные минуты напряженного ожидания… Планы переулка, машин, силуэты людей… Репортер: — Общее руководство операцией осуществляют начальник Регионального управления по борьбе с организованной преступностью Михаил Андреевич Грошев, совсем недавно занявший этот ответственный пост, и начальник Российского бюро Интерпола… В кадре — вырванные из темноты подсветкой — Грошев и начальник: оба в камуфляжных куртках, поверх курток — бронежилеты. «Видно, это они успели снять еще до моего приезда», — подумал Вадим. Репортер — за кадром: — Внимание! Полная готовность! Объект появился… В кадре: улица, из-за угла выворачивает «БМВ» с откинутым верхом, останавливается возле тунисского посольства. Сильвио и Родригес, не мешкая, входят в посольство и через минуту появляются у машины с полиэтиленовыми пакетами в руках. Машина включает подфарники и трогается с места. Новая точка съемки — издали, телевиком: «БМВ» появляется на перекрестке. И дальше — то, что Вадим уже видел: перехват, прожектора, команды по мегафону. На экране все это, конечно, выглядело куда эффектнее, чем издали — с того места, откуда за происходящим наблюдал Вадим. Крупно: лица Родригеса и Сильвио. Гневный окрик Родригеса. Сильвио щелчком отбрасывает окурок и медленно поднимает руки… Репортер: — Вся операция длилась не больше пяти минут. Без единого выстрела были обезврежены опасные, вооруженные до зубов террористы… В кадре: вынутые из пакетов и выложенные на какой-то стол два автомата «узи» с запасными магазинами и браунинг с глушителем. Репортер — где-то уже в другом месте, на фоне белой милицейской «Ауди» с антеннами и мигалками: — Мы обратились к Михаилу Андреевичу Грошеву и к начальнику Российского бюро Интерпола с просьбой прокомментировать событие, свидетелями которого вы только что стали. Грошев: — Захват международных террористов в Москве — событие, конечно, необычное, но для нашего управления — это всего лишь небольшой эпизод в повседневной работе по выявлению преступных группировок и их ликвидации. Начальник: — Я согласен с Михаилом Андреевичем, что это — всего лишь эпизод. Но эпизод примечательный. Во-первых, потому что эта операция — первый опыт сотрудничества Российского бюро Интерпола и Регионального управления по борьбе с организованной преступностью. А во-вторых: этот эпизод — наглядное доказательство плодотворности вхождения России в систему Интерпола… Репортер — в кадре: — Итак, преступники схвачены с оружием в руках, следствие выяснит, с какой целью они прибыли в Москву. А нам остается поблагодарить руководителей этой операции за помощь в проведении съемок. Реклама: «Ваша киска любит Вискас…» Меркулов выключил магнитофон. — Не слабо, — заметил Турецкий. — Вот как надо показывать товар лицом! — Не понимаю, — проговорил Яковлев. — Как они могли так точно угадать маршрут? — Их сдал Марат, — ответил Вадим. — Его люди весь день пасли их «бээмвуху». — Так вот зачем он так рвался в Интерпол, — отметил Меркулов. — И зачем ему нужны были отпечатки их пальцев. По приказу Марата они были сняты с бокалов, из которых эти двое в «Руси» пили «Боржоми», — объяснил он Вадиму. Но Вадима сейчас интересовало другое. — Можно немного назад отмотать пленку? — попросил он Меркулова. Замелькали кадры захвата. — Стоп, — сказал Вадим. — Что он выбросил — щелчком, как окурок? — Окурок, наверное, и выбросил, — предположил Турецкий. — Он не курил. Можно еще немного назад? На стоп-кадрах? «БМВ» на экране двинулась задом к тунисскому посольству. — Вот! Меркулов остановил пленку. На экране отчетливо виден был Сильвио, он сидел на заднем сиденье, свободно раскинув руки по подлокотникам. Сигареты в руках не было. — В самом деле, что же он выбросил? — заинтересовался Турецкий. — Это уже не имеет значения. — Меркулов выключил телевизор. — Вернемся к делу. — Константин Дмитриевич, можно задать нашему гостю несколько вопросов? — спросил Турецкий. — Задавайте, — согласился Вадим. — Как вы оказались в приемной Осмоловского в момент убийства? — Я хотел попросить профессора сделать анализ ампулы. В Институте тонкой химической технологии мне сказали, что такой анализ может сделать только он. — Для чего вам нужно было знать, что это за вещество? — Чтобы понять, что происходит. — Кто вынул из компьютера дискету с результатами анализа? — Я. — Где эта дискета? — В папке для Израиля. Весь груз будет у вас, вы сможете сделать анализ сами. А они не смогут. — Можно мне? — спросил Софронов. — В Риге вы заходили в израильское посольство. О чем вы говорили с послом? Вадиму показалось, что он только тем и занимается все эти дни, что отвечает на этот вопрос. — Ни о чем. Мне нужно было засветиться в посольстве, иначе аль-Аббас не поверил бы Марату. — И все-таки? О чем-то вы говорили? — Я попросил посла помолиться за меня у Стены плача в Иерусалиме. Он обещал. — И все? — И все. — Вы верующий человек? — Иногда — да. Вопросы сыпались один за другим с разных сторон стола. — Вы помогли Марату подставить себя аль-Аббасу. Зачем вы это сделали? — Если бы Аббас не поверил Марату, Марат меня просто убрал бы. А так я стал ему нужен. И пока я ему был нужен, я мог не очень беспокоиться за свою жизнь. — Если бы ваш замысел удался и люди Аббаса убрали бы сегодня Марата, вы бы к нам не пришли? — Пришел бы, — чуть помедлив с ответом, сказал Вадим. — Может быть, чуть позже. С этим вот, — кивнул он на папку, — все равно нужно было кончать. — Вас беспокоила судьба Израиля, которому в первую очередь могла угрожать ливийская бомба? — Да. Но и наш престиж тоже. — Наш — что вы имеете в виду? — Что я могу иметь в виду? Россию. — Как могло случиться, что Марат, люди которого больше года занимались транспортировкой этого груза из Сибири, не знали о том, что они перевозят? — Об этом я могу только догадываться. Думаю, они выполняли роль посредников. Их человек у кого-то в Иркутске забирал груз, расплачивался за него и переправлял в Москву. А отсюда, через своих людей на таможне, передавали его людям Аббаса и получали свои деньги плюс комиссионные. — О каких суммах, по-вашему, может идти речь? — При мне они называли — полмиллиона «зеленых». Думаю, сам груз обходился Марату тысяч в триста, а около двухсот тысяч — комиссионные. Долларов, конечно. — Почему вы так считаете? — Когда Марат сделал вид, что взял меня в долю, он заплатил мне как бы мою часть — пятьдесят тысяч баксов. Вряд ли половину, скорей — четверть. — Где же эти пятьдесят тысяч? «Так я вам и сказал!» — подумал Вадим. Он считал, что эти деньги его и он отработал за них по полной программе. — Их забрал у меня Сергуня. Когда прихватил дома, чтобы отвезти к Марату. — Почему же вы не взяли их у него после аварии? — Мне было не до этого. — Никаких денег при осмотре трупа и места аварии найдено не было, — подал голос из своего угла Косенков. Вадим пожал плечами. — Значит, плохо искали. Или наоборот — слишком хорошо. Участники оперативного совещания переглянулись. Вадим даже почувствовал легкий укор совести за то, что он мажет дерьмом и без того по уши замаранную милицию. Но вспомнил, сколько раз его обдирали менты и по делу, и не по делу — за короткую остановку в неположенном месте, даже за накинутый, но непристегнутый ремень безопасности. И успокоил себя: ничего, перемогутся. К тому же очень он сомневался в том, что если бы деньги действительно были у Сергуни, то они попали бы в протокол. Вопросы продолжались. — Вы были за рулем «БМВ» в момент аварии. Как вам удалось убить Барыкина, а самому уцелеть? — У меня не было намерения его убивать. Мне нужно было его просто вырубить, хоть на время, чтобы уйти. Ему просто не повезло. — Почему вы ушли с места аварии, когда увидели, что Барыкин мертв? Вадим пожал плечами: — А что мне было делать? Ждать, когда меня заберут другие люди Марата? Из своего угла потянулся Косенков: — Можно вопрос? Почему именно вас Марат выбрал, чтобы подставить Аббасу? — Наверное, потому, что я был связан с грузом. Раза четыре я забирал баул во Внукове и отвозил на вокзал. Мне платили по сто тысяч за ездку. — А зачем вообще Марату нужно было ввязываться в эту аферу? Вадим кивнул на магнитофон: — Вы же сами слышали: чтобы избавиться от посредников и диктовать Аббасу свои условия. Если бы все прошло гладко, он наверняка вздул бы цену за груз. — Хватит, товарищи, — прекратил вопросы Меркулов. — Прямо перекрестный допрос устроили нашему гостю. У нас еще будет время выяснить все детали. Вадим Николаевич, вам придется приехать к нам, и, возможно, не один раз. То, что вы написали и рассказали, необходимо будет оформить в виде протокола допроса свидетеля. Вы ничего не имеете против? — Надо так надо, — согласился Вадим. — Протокол допроса свидетеля должен быть оформлен сразу, — напомнил Косенков. — Спасибо, что подсказал, — ответил Меркулов. — Сейчас, между прочим, половина второго ночи. А чтобы запротоколировать все, что Вадим Николаевич знает, нужен будет, я думаю, не один день. Так что будем считать наш разговор предварительной беседой. — Меркулов повернулся к Вадиму. — А сейчас не будем вас больше задерживать. Огромное спасибо за то, что вы пришли. — Меркулов пожал руку Вадиму и проводил его до дверей своего кабинета. — А парень-то не простой, — заметил Турецкий, когда за Вадимом закрылась дверь. — Ох не простой! — А простых людей, Саша, вообще не бывает, — отозвался Меркулов. — Итак, что же мы сейчас имеем? — Все, — убежденно сказал Турецкий. — Марату — конец!.. Было уже часа два ночи, когда Вадим выехал на опустевшее Садовое кольцо и направился к Варшавке — домой, в Чертаново. Но, не доезжая до Крымского моста, притормозил и, нарушая все правила, свернул в посольский квартал. Мысль о том, что же выщелкнул, как окурок, в момент ареста Сильвио, не давала ему покоя. Это могла быть только ампула с литием. Меркулов был прав: это уже не имело никакого значения, но Вадим чувствовал, что должен найти ее. Его тянуло найти ее. Мысль о том, что она валяется где-то в пыли, вызывало ощущение какой-то незавершенности, незаконченности всего дела. И он решился: попробую. Перед тем местом на перекрестке, где машиной засады была перехвачена «бээмвуха» Родригеса и Сильвио, как раз на уровне подворотни, Вадим остановил «Запорожец», открыл крышку моторного отсека, снял с карбюратора воздухофильтр, отсоединил тягу газа. Потом подвернул рукава куртки, масляной грязью от двигателя перемазал руки по локоть, мазнул даже по щеке, включил фары и начал тщательно, сантиметр за сантиметром, осматривать тротуар и кромку бордюра со стороны дома. Именно в эту сторону Сильвио выбросил ампулу. Засада была напротив, в кустах, поэтому они ничего не заметили, а если и заметили, то в азарте опасного дела не обратили на это внимания. На тротуаре ничего не было. Вадим чуть откатил машину, для верности включил переноску и с нею в руках начал ползать по проезжей части, перебирая комочки засохшей грязи, прошлогодние листья и обрывки бумаги, прибитые к кромке бордюрного камня. «Запорожец» с включенными фарами, стоящий на пустынной улице, привлек внимание милицейской патрульной машины, объезжавшей посольский квартал. Машина остановилась рядом с «Запорожцем» Вадима, водитель и его напарник вылезли из нее и минуты три с интересом смотрели, как он роется в пыли, не обращая на них внимания. — Ты что, парень, здесь потерял? — по-простецки обратился к нему водитель. Вадим оглянулся, кивнул на «Запорожец»: — Да вот — заглох, зараза. Карбюратор переливал, что ли? Начал смотреть — пружинка от тяги отскочила. И куда-то сюда. — Мотор-то у тебя сзади, — заметил водитель. — А ты здесь ищешь. — Так я откатил — на руках, — объяснил Вадим. — Без фар вообще хрен что найдешь. Объяснение показалось им удовлетворительным. — Ну, ищи, — проговорил водитель и зевнул, прикрыв рот рукой. — А не найдешь — резинку какую-нибудь поставь, до дома доедешь. — Где ее взять, резинку! — Да хоть бы и от трусов. — А что? В самом деле! Не найду, так и сделаю. Спасибо за совет. — А что у тебя со лбом? — поинтересовался напарник. — Фурункул, — объяснил Вадим. — Вскочил, подлюка. Вот уж точно говорят — на ровном месте. — Фурункул на лбу — это хреново, — заметил водитель. — А на заднице — лучше? — спросил напарник. — На заднице тоже хреново, — согласился водитель. — Сидеть трудно. А на лбу — на люди не выйдешь. — Зато сидеть можно — хотя бы и в машине. — А если в гости или в театр? — возразил водитель. — Часто ты в театр ходишь!.. Они еще немного поспорили, что хуже — фурункул на лбу или на заднице, и укатили, предоставив Вадиму возможность продолжать поиски. Еще не меньше часа ползал на коленях по асфальту Вадим. Он уже хотел было прекратить поиски, как вдруг под пальцами в пыли, скопившейся на самом краю канализационной решетки, прощупалось что-то твердое, круглое. Вадим отскреб ссохшуюся грязь и извлек находку на свет. Это была ампула. Вадим очистил ее от пыли, спрятал в карман, собрал карбюратор и двинулся в Чертаново с чувством удовлетворения от хорошо выполненного дела. Законченного дела. До конца. До точки. Как всегда, он оставил машину в стороне, за полквартала, запер ее и двинулся к дому. Пересекая напрямую чахлый сквер, мельком — скорее по привычке, чем из чувства предосторожности — глянул на темные окна квартиры приятеля. И вдруг замер: в одном из окон — или почудилось ему? — мелькнул проблеск какого-то света. Вадим быстро присел за кусты и стал напряженно всматриваться. Окна были темны. Показалось, наверное. Подождал еще минут пять. Нет, не показалось: такой же проблеск мелькнул в соседнем окне. Еще минут десять — на кухне. У Вадима бешено колотилось сердце. «Достали все-таки. Вычислили. И ведь чуть не вляпался!» Сомнений уже не оставалось: в квартире были какие-то люди и осматривали ее, светя себе карманным фонариком. И это могли быть только люди Марата. Для верности Вадим, прячась за кустами и деревьями, обошел двор и в глубине его увидел то, что и ожидал увидеть: стояла без огней серая «шестерка», водитель курил, открыв свою дверь, — ярко-красный дверной катафот был хорошо виден даже издалека. Значит, один ждет в машине, а второй — или их было двое? — открыл отмычкой несложный замок и проник внутрь. Раскладушка с постелью — ее одной было достаточно, чтобы понять: в квартире бывает кто-то чужой. А это мог быть только он, Вадим. Высматривать больше было нечего. Пора была быстро смыливать с опасного места. Вадим вернулся к своему «запору» и направился в сторону кольцевой. Уже отъехав на безопасное расстояние и убедившись, что за ним не едет никто — пустынные улицы просматривались насквозь на много кварталов, он вдруг почувствовал, как вновь заколотилось сердце: словно бы прихлынула вторая волна от чувства смертельной опасности, которую лишь чудом он избежал. Если бы не те полтора часа, которые он потратил на поиски ампулы, он уже был бы у них в руках — взяли бы тепленьким, прямо из раскладушки. Вадим сунул руку в карман и пощупал ампулу. Недаром все же он ее искал. Как знал — недаром. Она спасла ему жизнь. На кольцевой он высмотрел просторную площадку стоянки, где спали несколько большегрузных фур и легковушек, застигнутых ночью в дальней дороге, и пристроился рядом с ними. Откинув до упора водительское сиденье, кое-как умостился на неудобном ложе и проворочался до рассвета, время от времени забываясь в тревожном полусне. Под утро заснул покрепче, разбудил его рев моторов снимающихся с ночевки фур. В платном туалете, попавшемся на пути, он отмыл масляную грязь с рук и с лица, купил в только что открывшемся киоске пухлый номер «Из рук в руки» и позвонил в первое попавшееся ему на глаза агентство, занимавшееся куплей-продажей недвижимости и сдачей в аренду жилья. Через два часа, заплатив триста долларов — за месяц вперед — за квартиру и еще двести — комиссионные — агентству, он получил ключи от однокомнатной квартиры с телефоном в районе Медведкова. Хозяевам квартиры, с явным недоверием отнесшимся к жильцу, Вадим показал паспорт с подмосковной пропиской и объяснил, что развелся с женой, поэтому вынужден снять квартиру. Недоверчивость хозяев ему не удалось полностью рассеять, но деньги были хорошие, а охотников на квартиру — она была далеко от метро — было, видно, немного. И они согласились. Едва хозяева ушли, Вадим позвонил Петровичу и сообщил ему свой новый телефон. Потом проверил, хорошо ли заперта дверь, и только тогда почувствовал себя в полной безопасности: беспокойная ночь была уже позади. V Эта ночь была беспокойной не только для Вадима. Лишь в четвертом часу утра разъехались по домам члены следственной бригады Турецкого, обсуждавшие обрушившуюся на них, как ливень на иссохшие от зноя поля, лавину бесценной информации, расставившей все по местам в этом темном, запутанном деле. Почти до рассвета не гас свет и в квартире Марата. Телефонный звонок из Риги, которого с тревогой и одновременно с нетерпением ждал Марат, раздался в его «семерке» в третьем часу ночи. Николай, уже заснувший было на откинутом сиденье, поспешно взял трубку. — Вас слушают. — Я разговариваю с тем человеком, с которым встречался возле Домского собора? — прозвучал в трубке голос Аббаса. — Перезвоните через десять минут по второму телефону, который у вас есть, — выполняя указания Марата, ответил Николай и положил трубку. Поднявшись на лифте, он позвонил в квартиру Марата условным звонком: два коротких и один длинный. Марат был уже наготове. Он молча надел плащ и вслед за Николаем спустился вниз. Кафе было давно закрыто, но сторож, взбодренный более чем щедрыми чаевыми, даже не дремал: он поспешно отпер кафе и предупредительно открыл перед Маратом дверь служебки. Телефон уже стоял там. Марат оставил Николая перед дверью и подсел к столу. Минуты через две телефон ожил. Марат крепко вытер сухие руки, одна о другую, будто бы умывая их, и взял трубку. — Слушаю вас. — Вы — тот, с кем я встречался у Домского собора? — раздался в трубке голос Аббаса. — Да. Я вас тоже узнал. — Только что мы посмотрели передачу по первому каналу вашего телевидения. Вы понимаете, о какой передаче я говорю? — Понимаю, — подтвердил Марат и взглянул на свой «Роллекс». «Только что» — это было не слишком удачно сказано, после передачи прошло уже более двух часов. Совещались, понял Марат. — Как это могло случиться? — Их взял Интерпол и люди из управления по борьбе с организованной преступностью. — Я это понял. Но я не понимаю, как они могли на них выйти. — А я не понимаю, как вы могли прислать к нам людей, засвеченных в Интерполе. Вы что, считаете Ригу европейской столицей, а Москву — деревней? Она, может, и деревня, но не такая глухая, как вам кажется. И то, что произошло, — хорошее этому доказательство. — Интерпол навели на них вы. Больше никто не мог этого сделать! В голосе Аббаса прозвучала нескрываемая угроза. Но в этой части разговора Марат чувствовал себя вполне уверенно. — Да? Вы в этом убеждены? — насмешливо спросил он. — В таком случае позвольте дать вам совет… — Мы не нуждаемся в ваших советах! — с той же угрозой прервал Марата Аббас. — И все-таки я его дам. Вы везде ищете врагов. Я уважаю вашу преданность своей родине и понимаю ваше чувство ненависти к ее врагам. Но ненависть — плохой советчик в делах. Откуда я мог знать, кого вы ко мне прислали? — перешел Марат к наступлению. — Я видел их первый раз в жизни. Я принял их со всем уважением, которое испытывал и к вам, я дал им оружие, и этим же оружием они угрожали мне! Ваши люди вели себя как бараны! И в том, что произошло, вы должны винить прежде всего себя. Я крайне разочарован. Я считал вас хладнокровным и опытным человеком. Я и сейчас так считаю, — счел он нужным слегка подсластить пилюлю. — Поэтому вынужден повторить: ненависть — плохой советчик. — Вы пытались убедить их, что Костиков погиб в автокатастрофе, а они разговаривали с ним уже после аварии. Вы его упустили и таким образом пытались это скрыть! — Им подсунули другого человека. Похожего на Костикова. Но это был не Костиков. — Да, сначала они его не узнали… — Вот видите! — обрадовался неожиданному козырю в этой игре Марат. Он подумал, что в аварии Вадим наверняка разбил себе физиономию и наугад предположил: — Наверное, все его лицо было заклеено пластырями? — Да, — вынужден был согласиться Аббас. — Но потом они убедились, что это он. Он показал им свой паспорт! Это был слабый аргумент. Просто ничтожный. — Паспорт? — не скрывая иронии, переспросил Марат. — У них такое доверие к бумагам? Я же говорю: они вели себя как бараны! Да таких паспортов мои люди наделают вам двадцать штук за ночь! И никакая милиция не придерется! — Он сказал им, что в доказательство своей искренности готов сдаться моим людям — выйти на площадь в одиночку и без оружия! — продолжал наседать Аббас. — Там была бы засада. — Мои люди провели предварительную проверку. И другой наш человек все время контролировал обстановку. Засады не было! И Костиков вышел к ним — стоял на площади один и без оружия! «Вот, значит, чем они занимались все утро до появления в Руси»! — понял Марат. — Следили за площадью. А этот-то гаденыш — ну, сукин сын! Надо же было до такого додуматься!» — С их стороны это был сильный ход, — согласился он. — Но повторяю: это был не Костиков. Костиков — труп. И даже сейчас любой может убедиться в этом. Если будет смотреть глазами, не замутненными ненавистью! — Вы пытались подсунуть им вместо настоящего груза фальшивку! В ампулах был обыкновенный эфедрин. И не пытайтесь это отрицать! Марат внутренне подобрался. Это было самое опасное место. Смертельно опасное. — А я и не пытаюсь! — как можно более небрежно сказал он. — А как я мог отдать им настоящий груз после того, как они угрожали мне моими же автоматами? Я уже видел, что их обвели вокруг пальца, как последних лохов. И уже знал, что за ними следят, только не знал кто. Мои люди засекли хвост за их машиной. Я не мог рисковать грузом. Он представляет слишком большую ценность. Для меня и, полагаю, для вас тоже. — У них не было приказа забрать груз. Они должны были только убедиться, что он действительно у вас. — Откуда я мог это знать? — напористо возразил Марат. — Они что, доложили мне об этом? Или вы дали себе труд сообщить мне по телефону? Небольшая пауза. Напряжение все еще не отпускало Марата. — Значит, вы утверждаете, что груз у вас? — вновь раздался в трубке голос Аббаса. — Да. Нам удалось вывезти его из засвеченного места. — И он сейчас в полном вашем распоряжении? — Да, — подтвердил Марат. — И вы можете передать его моим людям в любое время? — продолжал настойчивые вопросы Аббас. — Разумеется, могу, — изобразил досаду Марат — тоном человека, к которому пристают с пустыми расспросами. — В него вложены мои бабки. И немалые — триста тысяч баксов. Какая мне польза от того, что они лежат замороженными? Деньги должны работать! Еще пауза. «Ну, давай-давай, глотай наживку!» — мысленно поторопил Марат собеседника. — Кто мог следить за машиной моих людей? — сменил тему Аббас. «Кажется, проехали», — отметил Марат, но не позволил себе расслабиться. — Полагаю, те, кто и сдал их Интерполу. Люди, которые работали с Костиковым. Неужели вы думаете, что он действовал в одиночку? — Моссад? — спросил аль-Аббас, и Марат понял, что почти выиграл. «Клюнул. Клюнул! Ну, топорщи теперь свои усищи!» — подумал Марат и небрежно подтвердил: — Я в этом уверен. Их разыскивали из-за взрыва израильского парома. Моссад в первую очередь был заинтересован в их аресте. — Откуда вы знаете про израильский паром? — насторожился Аббас. — Про это ничего не было в передаче. Марат понял, что дал оплошку. — Мои люди взяли эти данные из компьютера Российского бюро Интерпола, — мгновенно нашелся он. — Сразу после передачи. Это было не очень сложно, хоть и не очень дешево. Пауза. Длинная. Очень длинная. — Мы обсудим вашу информацию и сообщим вам о своем решении, — проговорил наконец Аббас. Теперь нужно было его добивать. — Надеюсь, что это решение будет продиктовано разумом, а не чувствами. Не как в тот раз, когда вы отдали своим людям приказ уничтожить меня. — Я не отдавал такого приказа, — возразил Аббас, но в голосе его не было прежней уверенности. — Отдавали! — бросил Марат. — И это было очень большой ошибкой. Не повторите ее. Сейчас у нас еще есть хорошие шансы наладить с вами надежное сотрудничество. Если они будут упущены, это не принесет пользы нам. А еще больше — вам. — Мы дадим вам знать о своем решении, — повторил Аббас. Все. Финиш. — Новая схема связи попала в Интерпол, вместе с вашими людьми, — предупредил Марат. — Я передал ее им прежде, чем понял, что делать этого не следует. Она зашифрована, так что вряд ли представляет опасность. Мы разработаем новую схему, а пока пользуйтесь телефоном, по которому вы звонили сегодня первый раз. — Я вас понял, — ответил Аббас и положил трубку. Марат обессиленно откинулся на спинку стула. «Кажется, выгорело. Выгорело! Сейчас они будут думать. И до чего додумаются?» «Груз, — понял Марат. — Нужно немедленно доставлять новую партию!..» — Ну как? — спросил Николай, когда Марат вышел. — Нормально. Я ему этим Моссадом печенку вывернул. Он свирепеет от него, как бык от красной тряпки. Гарика ко мне. Сейчас же! Через полчаса появился Гарик, поднятый с постели звонком Николая. Еще минут сорок они обсуждали план действий. Турецкий и Вадим ошибались, почему-то решив, что транспортный мост, по которому литий переправлялся из Иркутска в Ригу, а затем и дальше — в Триполи, действует около года. Он действовал гораздо дольше. Еще осенью того года, когда Латвия объявила себя самостоятельным государством и отгородилась от России пограничными и таможенными барьерами, Марату сообщили, что в Москве появился человек, который ищет людей, имеющих средства и возможности взять на себя переправку небольших партий какого-то груза из Сибири в Москву и дальше, через российскую таможню, в Ригу, до рижской таможни. Он давал понять, что сделка крупная, требует вложения немалых средств, но и комиссионные будут значительными. Марат решил встретиться с ним. Это был Гунар, а эта встреча их была первой и предпоследней. — Что за груз? — выслушав его, спросил Марат. — Это вам знать не обязательно. Гунар держался высокомерно, как человек, уверенный в своем превосходстве над партнером. Марату это не очень понравилось, но он сдержался. — И все-таки? Наркотики? — Нет. Это продукция одного из иркутских заводов. А что именно — вам это знать совсем не нужно, — повторил Гунар. Марат согласился. Ну, не нужно так не нужно. А будет нужно, сами узнаем. Гунар объяснил: в Иркутске есть их человек, он сам получает груз на заводе, людям Марата останется заплатить ему деньги и организовать безопасную пересылку в Москву. После того как груз пройдет через российскую таможню и самолет прилетит в Ригу, перед рижской таможней его встретит сам Гунар или его доверенный человек и оплатит стоимость груза и комиссионные. — Сколько? — спросил Марат. — Это весьма значительная сумма, — ответил Гунар. — Пятьдесят тысяч американских долларов. — Двести, — не задумываясь, — сказал Марат. — Это излишне много, — возразил Гунар. — Знаете, есть такой анекдот. Мышонок просит черепаху: перевези меня на тот берег, только у меня бабок нет. А черепаха отвечает: если у тебя нет бабок, то нечего тебе и делать на том берегу. Если вы такие бедные, поищите себе другого партнера. Только очень я сомневаюсь, что в Москве найдется много людей, способных вложить триста косарей «зеленых» наличником в ваше дело. Даже если вы их найдете, они запросят не меньше, а больше, чем я. А почему бы вам самим не заняться этим? — Мы так и делали, — ответил Гунар. — Пока не появились граница и таможня. Нам затруднительно и очень рискованно всякий раз возить такие суммы в Иркутск. Проблема есть и российская таможня. — Вот видите, сами говорите — рискованно. А за риск надо платить. Еще немного поторговавшись, Гунар согласился. Один раз он слетал вместе с Гариком в Иркутск, свел Гарика со своим человеком и тут же вернулся в Ригу. Гарик остался в Иркутске организовывать транспортный мост. Это ему пришла в голову удачная мысль использовать грузовые самолеты — уж их-то шмонать никому и в голову не придет. Причем груз летчикам будет передавать не Гарик или его люди, а сам человек Гунара. Он местный, у него машина, в этом варианте риск на этой стадии уменьшается до минимума. Первая партия благополучно достигла Риги. За ней последовала вторая, третья. Сначала — раз в три-четыре месяца, потом — чаще, а последнее время и вовсе зачастили — не реже, чем раз в месяц. Вот тогда в голове у Марата и родилась мысль: если они исправно платят по двести косарей, почему бы им не платить по триста? Или даже по пятьсот? А что, если попробовать придержать очередную партию и посмотреть, что из этого получится? Поразмыслив, Марат решил: а что, можно, чем он рискует? Но, как выяснилось, рисковал он очень и очень многим. И теперь, после разговора с аль-Аббасом, нужно было доводить это дело до конца. Марат уже понимал, что цифра убытков — пятнадцать «лимонов» «зеленых», которую в ночном разговоре ему назвал Гунар, это не живые бабки, не упущенная из-за задержки груза прибыль, а стоимость простоя людей и оборудования в ливийском центре или центрах, работающих над созданием бомбы. Но это было даже и к лучшему: раз терпят такие убытки, будут платить. А куда им деваться? Эмбарго, наложенное на Ливию Организацией Объединенных Наций, лишало правительство Каддафи возможности легально закупать литий в любой из стран мира. А втихаря вывозить его из Германии или Франции — не проходит, господа, это вам не матушка-Россия, где можно весь завод растащить по частям, и никто даже не чухнется. Остается только Иркутск. — Значит, понял, что нужно сделать? — спросил Марат у Гарика, подводя итог обсуждению. — Первое: через того человека, с которым тебя свел Гунар, выйти на людей с завода. Посмотри, что за люди, и вообще — что можно там сделать. Сориентируешься на месте. Возьми с собой пару ребят. Может, придется этого гунаровского кадра убрать. Второе: взять новую партию груза. Гарик с сомнением покачал головой: — Не пролететь бы нам с этим делом! Три сотни уже забабахали. На полтинник нас этот сучонок, Вадим, кинул. И еще три сотни… — Ничего, все окупится, — успокоил его Марат. — Пушки не брать, — предупредил он. — В аэропорту могут засечь. Гарик напомнил: — В Домодедове у нас есть человек. А в Иркутске у тех, кто прилетел, багаж не досматривают. — А если он в отпуске? Или не его смена? — возразил Марат. — Нет смысла рисковать. Понадобится — в Иркутске достанете. Через того же человека Гунара… — Как это? — удивился Гарик. — После того, как мы его… — До того. И еще не известно, нужно ли это будет. Может, выгоднее, чтобы он работал на нас? Сам посмотришь, что за человек. И потом уж будешь решать. Все. Двигай. Груз — сразу ко мне. Немедленно. И держи со мной связь. — Будет сделано, шеф! — И поаккуратней, не наследите! — напутствовал его Марат. «Вроде бы все, — подумал он, закрыв за Гариком тяжелую стальную дверь с кодированным сверхсложным замком. — И все вроде бы гладко». Но все было совсем не гладко. В девять утра, когда Турецкий, невыспавшийся, с красными глазами и отекшим лицом, вошел в свой кабинет, на столе у него уже лежала магнитофонная кассета с записью разговора Марата и аль-Аббаса. Еще два дня назад, когда за Маратом было установлено наблюдение, молодой лейтенант из «наружки» заметил, что Марат зашел в кооперативное кафе возле своего дома в неурочное время: обед прошел, а до ужина было еще далеко. Зайдя следом, он не обнаружил Марата в зале, зато увидел, что от стойки гардеробщика тянется в дверь какой-то подсобки телефонный провод. Понял: Марат там, за этой дверью. И разговаривает по этому телефону. Номер немедленно был поставлен на прослушивание, и после сотни звонков с заказами на столик или с просьбами позвать Аню или Галю раздался, наконец, этот звонок из Риги. Рядом с пленкой лежало последнее донесение службы наружного наблюдения, переданное в Генпрокуратуру Яковлевым: в 2.40 ночи к дому Марата подъехала машина Гарика. Он поднялся в квартиру. Был там сорок четыре минуты. Потом подъехал к одному из старых домов на Комсомольском проспекте, поднялся на лифте на четвертый этаж. По появившемуся свету в окнах одной из квартир узнали ее номер — этого адреса не было ни в одном из предыдущих донесений. Вышел через десять минут. В руках у него был какой-то пакет. Направился по Варшавке в сторону кольцевой. На развилке Варшавки и Каширского шоссе к нему в машину подсели еще двое — вероятно, вызванные по телефону или по пейджеру. Свернули на Каширку, пересекли кольцевую. Когда стало ясно, что они направляются в Домодедово, машина «наружки» обогнала их, чтобы не засветиться на пустынном шоссе, и встретила уже в Домодедове. Они оставили свою «шестерку» на платной стоянке и прошли в здание аэровокзала. В кассе купили билеты и улетели в Иркутск рейсом в 5.45. Улетели налегке, с пустыми руками. Пакета у Гарика уже не было — или оставили в машине, или рассовали содержимое по карманам. «Был там сорок четыре минуты». Что-то обсуждали, это было ясно Турецкому. Что? Многое он отдал бы, чтобы это узнать. Но просветить квартиру Марата не удавалось. Дважды специалисты научно-технического отдела ГУВД, откомандированные в распоряжение Турецкого, пытались разгадать код сейфового замка на стальной, закрытой дерматином под кожу двери квартиры Марата, но обе попытки оказались неудачными: замок был новейшей конструкции, с тремя степенями защиты, милицейская аппаратура оказалась бессильной. Не удалось использовать и лазерную установку. Квартира Марата окнами выходила на глухую торцевую стену соседнего дома, неоткуда было нацелить лазерный луч на окна Марата. Даже на крыше не было с этой стороны слухового окна. Так что о чем совещался Марат со своим ближайшим подручным — оставалось только догадываться. Турецкий вызвал Косенкова, он появился в прокуратуре минут через десять после самого Турецкого, они вместе прослушали запись. — Что ты об этом думаешь? — спросил Турецкий, когда пленка закончилась. Косенков только головой покачал. — Изворотлив, собака! Как он его этим Моссадом достал! Вот уж верно: ненависть — плохой советчик. А как вам нравится наш Вадим? — Я снова в шоке, — признался Турецкий. — Только не больно-то он и наш. — А чей — их? Я имею в виду Израиль. — И не их. Свой среди чужих, чужой среди своих. Было такое кино. — Когда вы успеваете в кино ходить? — удивился Косенков. — А я и не хожу. Мне дочка рассказывает. Вадим еще не пришел? — Ко мне не заходил. Придет. Пропуск ему заказан. — Что ж, давай подумаем, что все это может означать и что из этого вытекает, — предложил Турецкий. Вадим появился в Генпрокуратуре около полудня. Секретарь Турецкого Верочка доложила: — К вам какой-то Костиков. Примете его? — И немедленно! — Турецкий приветливо поднялся навстречу Вадиму и пожал ему руку. — Наконец-то! А то мы уж начали беспокоиться, не стряслось ли с тобой чего. — Да чуть было не стряслось, — ответил Вадим. Он рассказал о засаде в чертановской квартире. — Ну, повезло тебе! — искренне восхитился Турецкий. — Везучий ты человек — тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! — Конечно, повезло. К кому из следователей мне идти? — А вот с Аркадием Николаевичем и будешь работать. Но сначала мне хотелось бы, чтобы ты прослушал одну запись. Поставь-ка, Аркадий, кассету. Косенков включил магнитофон. Пошла запись: «— Слушаю вас. — Вы — тот, с кем я встречался у Домского собора? — Да. Я вас тоже узнал…» — Марат и Аббас, — сразу сказал Вадим. Турецкий кивнул. Запись продолжалась. В одном месте Косенков вернул пленку: «— Он сказал им, что в доказательство своей искренности готов сдаться моим людям — выйти на площадь в одиночку и без оружия! — Там была бы засада. — Мои люди провели предварительную проверку. И другой наш человек все время контролировал обстановку. Засады не было! И Костиков вышел к ним — стоял на площади один и без оружия!..» Аркадий нажал «Стоп». — Так и было? — спросил он Вадима. Тот кивнул: — Да. — Вот так и стояли, как голый? — Ну и стоял. А что было делать? — Страшно было? Вадим ответил не сразу: — Страшно?.. Не знаю. Я об этом не думал. Только ноги были — будто чугунные. Еле двигал ими. А потом стали — как ватные. — А как вам вообще пришла в голову такая идея? — Сказал «а», говоришь «бэ». Бывает, что не ты управляешь событиями, а они тобой. Так и у меня получилось. Косенков заметил, не скрывая восхищения: — Ну, вы прямо как Бельмондо! Вадим засмеялся: — Какой из меня Бельмондо! Метр с кепкой! — Давайте, ребята, работать, — вмешался Турецкий и кивнул Косенкову: — Включай. Когда запись закончилась, Турецкий рассказал Вадиму о ночных передвижениях Гарика и его кадров. — Мы с Аркадием пришли кое к каким выводам. Но хотелось бы послушать и тебя. Ты лучше знаешь этих людей и острей чувствуешь ситуацию. Как, по-твоему, какое решение примет Аббас? Вадим задумался. — Сложный вопрос. Ясно, что Аббас не до конца поверил Марату. Но даже если и совсем не поверил… Для него это не так уж и важно. — Почему ты так думаешь? — спросил Турецкий. — Главная задача Аббаса — обеспечить бесперебойную поставку лития. И что для него действительно важно — находится ли груз у Марата или он снова блефует. Думаю, Марат это понял. И отправил Гарика в Иркутск за новой партией. — Мы тоже пришли к такому же выводу, — кивнул Турецкий. — Но обычно туда ездит один человек, а тут отправились трое. Как, по-твоему, почему? — А помните, Марат говорил, что его люди полностью контролируют завод? Наверное, решил, что пора это сделать. — Такая мысль у нас тоже была. Как он может это сделать? — Трудно сказать. Как обычно захватывают чужой бизнес? Сначала наезжает крыша, заставляют брать на работу своего человека — в охрану или, лучше всего, — в бухгалтерию. Потом убирают тех, кто над ним, и продвигают его вверх. И постепенно заменяют все руководство фирмы своими людьми. И все дела. — Мы об этом знаем, потому что сталкивались с такими делами. А тебе-то откуда это известно? — В какой-то газете прочитал. В «Совершенно секретно». Или в какой-то другой, не помню. — Понял? — обернулся Турецкий к Аркадию. — Газеты, оказывается, нужно читать! — А когда их читать? От протоколов глаза болят, какие газеты! — отозвался Косенков. — По телику иногда ночные новости успеешь захватить — и на том спасибо. — Что, по-твоему, было в пакете, который Гарик вынес из квартиры на Комсомольском проспекте? — вновь обратился к Вадиму Турецкий. — Бабки, — уверенно ответил Вадим. — За груз же надо платить. — Правильно. Конечно же деньги! — подхватил Турецкий. — Триста тысяч — приличная пачка. Это сколько же? Три тысячи стодолларовых купюр. Очень увесистая. — А вот до этого мы не додумались, — признался Косенков. — Значит, там у него тайник? Нужно немедленно поставить эту квартиру под наблюдение, — обернулся он к Турецкому. — Уже поставили, я распорядился. — Тайник, — повторил Косенков. — И наверняка — не единственный. Вряд ли он рискнет хранить всю свою наличку в одном месте. А наличка всегда должна быть у него под рукой, все дела делаются через черный нал. А если их случайно прихватят с такой суммой на контроле в аэропорту? — спросил Аркадий. И сам же ответил: — Наверняка подстраховались. Запаслись какой-нибудь бумагой — от той же фирмы «Эллада». Едут заключать договор. Что-нибудь в этом роде. Сейчас иметь при себе валюту, даже столько, — не преступление. — Хотя 88-я статья Уголовного кодекса формально не отменена, — заметил Турецкий. — Что это за статья? — поинтересовался Вадим. — Она называется: «Нарушение правил о валютных операциях». Сформулировано не очень грамотно, но статья серьезная. От трех до восьми лет с конфискацией валютных ценностей. При рецидиве и крупняке — от пяти до пятнадцати. И даже до смертной казни с конфискацией имущества. — Ух ты! — вырвалось у Вадима. — Парадокс. Статья не отменена, а долларами торгуют на каждом углу, — прокомментировал Косенков. — Если бы это был единственный парадокс в нашей жизни! — Погодите! — перебил Турецкого Косенков. — Раз статья не отменена, мы можем арестовать их по 88-й. Правильно? — Формально — можем, — согласился Турецкий. — Но до суда дело даже не дойдет. — А нам и не нужно доводить его до суда. Нам что важно? Не допустить, чтобы новая партия груза попала к Марату. 88-я — повод задержать их и отправить в Москву. Потом дело прекратим, но главное будет выполнено: груз не попадет к Марату. — А если и попадет — что? — возразил Турецкий. — Марат и все его люди под колпаком. Тем лучше — возьмем с грузом. Косенков с сомнением покачал головой: — Риск. Очень уж он изворотлив. Может уйти. Наверняка они уже просекли хвост. За столько времени не могла «наружка» ни разу не засветиться. Может, он сейчас просто делает вид, что ничего не замечает. А в нужный момент выкинет какой-нибудь финт и исчезнет. И мы останемся ни с чем. Ищи его потом по всей Москве! — Может быть, ты и прав, — согласился Турецкий. — Очень даже может быть. В изворотливости ему не откажешь. — Нужно сейчас же связаться с иркутской прокуратурой. Их фамилии у нас есть. Пусть возьмут и отправят к нам. — Нет, Аркадий, — подумав, возразил Турецкий. — Дело слишком серьезное, чтобы передоверять его местной прокуратуре. Этот Гарик — очень опасный тип. Сделаем по-другому. Он повернулся к Вадиму: — Придется тебе, Вадим Николаевич, давать показания другому следователю. А нам с тобой, Аркадий, нужно срочно собираться в командировку. В Иркутск. На месте и решим, что делать. Брать их по 88-й или еще как. Обстановка подскажет… Меркулов одобрил решение Турецкого. Посоветовал: — Возьмите с собой и Олега Софронова. Он опытный оперативник. И Гарика знает — допрашивал его как свидетеля возле «Руси». Идите оформляйте командировку. Оружие не забудьте. — Погодите! — вспомнил Турецкий. — Какая, к черту, командировка! Сегодня же суббота: ни бухгалтера, ни кассира! — И в самом деле! А ждать нельзя. Вот что: садись, Саша, на телефон и звони им. Потом пошлем машину — и за бухгалтершей, и за кассиршей. Скажешь: моя личная просьба, в какой-нибудь другой день отгуляют… На следующее утро Турецкий, Косенков и Софронов вылетели в Иркутск. Но за ночь произошло событие, в корне изменившее ситуацию и многократно усложнившее задачу, которая стояла перед маленькой группой Турецкого. В восемь утра в квартире Турецкого заверещал телефон. Звонил Меркулов. — Когда самолет? — Через два часа. — Заехать ко мне успеешь? — А ты где? — Где я могу быть? У себя. — Думаю, успею. — Жду. Когда Турецкий появился в его кабинете, Меркулов положил перед ним сводку преступлений, которые были совершены за минувшие сутки на территории всей России. Одно из сообщений было обведено черным фломастером. — Читай, — кивнул Меркулов. В сообщении говорилось: в начале первого ночи у своего дома неизвестным преступником или преступниками тремя выстрелами в голову был убит генеральный директор АОЗТ «Кедр». — Почему это тебя так встревожило? — спросил, прочитав, Турецкий. — Генеральных директоров сейчас отстреливают, как куропаток на осеннем жнивье. — А потому, Александр Борисович, что это вот АОЗТ — акционерное общество закрытого типа — и есть тот самый единственный в России завод, на котором выпускают сверхчистый литий!.. ГЛАВА ВОСЬМАЯ I В Москве вовсю буйствовала сирень, вспыхивали и сгорали тюльпаны, а к Иркутску весна только подбиралась. Под солнцем сверкали ледники на гольцах, в распадках еще голубел снег, в него словно бы воткнуты были казавшиеся игрушечными с высоты лиственницы и сосны. Бетон летного поля иркутского аэропорта все еще хранил в себе стынь лютой сибирской зимы, о него звонко стучали каблуки пассажиров, прилетевших московским рейсом. Рейс был утренний, но приплюсовались пять часов поясного времени да три часа в воздухе, так и получилось, что в Иркутск прилетели только около шести по местному времени. Турецкий, как-то не подумавший о часовых поясах, почувствовал себя ограбленным: целых пять часов провалились, как монета в щелку, не выковырнешь. Незнакомый город, воскресенье, практически вечер, все закрыто — что тут успеешь сделать!.. Своей досадой Турецкий поделился со спутниками. — У них уже почти двое суток форы! — проговорил он, имея в виду Гарика и его подручных. Олег Софронов лишь пожал плечами: так получилось, ничего не поделаешь. Косенков попытался успокоить Турецкого: — Для них тоже было все закрыто — выходные, у всех давно пятидневка. — Кроме производств с непрерывным циклом, — подсказал Софронов. — Не из цеха же они брали литий! — Почему бы и нет? — возразил Софронов. — Сунул работяга пару ампул в карман — найди! — Все равно, — стоял на своем Косенков, — за эти двое суток не слишком-то многое они успели сделать. — Но кое-что все-таки успели, — напомнил Турецкий. — Генерального директора этого «Кедра» убрали. А мы еще на полном нуле. — Вы уверены, что здесь рука Гарика? — спросил Косенков. — Не может быть какого-нибудь случайного совпадения? — Таких случайностей не бывает, — ответил Турецкий. — Во всяком случае, я в них не верю. Косенков задумался — по своей привычке будто бы подремал, а потом заключил: — Но если все так, мы совсем не на нуле. Знаем преступников, знаем, что они в городе, почти наверняка знаем даже мотив преступления. Это, по-вашему, на нуле? Софронов усмехнулся: — Грамотно рассуждает! — Рассуждаем мы все грамотно! — отмахнулся было Турецкий, а сам вдруг подумал: «Да что это я, в самом-то деле? Он прав. Конечно, прав! Редкий случай — не нужно блуждать, тыкаться по углам, как слепой в поисках двери. Преступники — вот они. Фамилии известны. Может, они даже остановились в какой-нибудь из гостиниц — а для чего им скрываться? Мотив — тоже, в общем, известен. И есть еще две зацепки: бортмеханики грузовых «АНов», перевозившие чемодан с литием (их было двое, про них рассказал Вадим). И на самом заводе наверняка удастся что-нибудь раскопать. Совсем не мало! Считай, уже почти полдела сделано!» И хотя вторая половина дела представлялась весьма туманной, Турецкий повеселел. На площади перед аэровокзалом их ждала черная «Волга», присланная прокурором области, которого по телефону предупредил Меркулов. Следователь областной прокуратуры, выделенный для встречи «важняков» из Москвы, наметанным глазом выделил их из толпы приезжих и направился им навстречу. — Мошкин, — представился он. — Иван. — И, подумав, добавил: — Степанович. Было ему не больше тридцати — тридцати двух лет. Невысок. Крепко, по-сибирски, скроен. Про Турецкого, видимо, он был наслышан, поэтому пожал ему руку с особым уважением, что отнюдь не лишенного тщеславия Турецкого сразу расположило к нему. — Гостиница вам заказана, — сообщил Мошкин, когда процедура знакомства была закончена. — В «Ангаре», двухкомнатный полулюкс. Прокурор примет вас в любое время. Дак куда сейчас — в гостиницу или к нему? Он дома, но сказал, что подъедет. — Пока никуда. С прокурором мы встретимся завтра, — подумав, решил Турецкий. — А сейчас вот что. Пойди-ка ты, Иван Степанович, в диспетчерскую… Ничего, что я с тобой на «ты»? — Дак чо, не убудет! — ответил Мошкин. — Зачем в диспетчерскую? — Возьмешь там списки летного состава — всех, кто работает на грузовых «АНах». У них должен быть такой список — на случай, если кто-то заболел и нужно срочно сделать подмену или на случай незапланированного рейса. И незаметно выпиши адреса этих вот двух бортмехаников. — Турецкий написал их фамилии, вырвал из своего блокнота листок и передал Мошкину. — Ты местный, это не так привлечет внимание. Если спросят, зачем тебе этот список, — ну, придумай что-нибудь безобидное. Вроде того, что нужно разыскать одного человека и допросить в качестве свидетеля. Что-нибудь в этом роде. А мы подождем. Ждать пришлось не меньше часа. Наконец, Мошкин появился в дверях служебного входа и сел в машину, потеснив на заднем сиденье Софронова и Косенкова. — Вот. — Он передал листок Турецкому. Против фамилий были написаны два адреса и телефоны. — Первый в рейсе, а второй дома — отгулы. Это где-то в новом микрорайоне. — Не интересовались, зачем тебе этот список? — Ну, спросили. Я сказал, как вы велели. Безобидно. — Что же ты им сказал? — Ему, диспетчеру, — поправил Мошкин. — Ну, сказал: не лезь, паря, не в своем дело. У тебя своя работа, у меня своя. — Очень безобидно! — усмехнулся Турецкий. — А чо? — возразил Мошкин. — У них там, если копнуть, много чего вылезет: левые рейсы, «зайцы» в каждом, считай, самолете. Крутятся. А как не крутиться? Командир корабля, пилот высшей категории, получает восемьсот тыщ в месяц — это чо, деньги? А бортмеханик и того меньше. Теперь куда? — Теперь в гостиницу, — ответил Турецкий. В центральной гостинице «Ангара», уютной, современной постройки, удачно вписанной в старую, дворянскую часть города, они поднялись в номер, оставили там свои сумки и вновь сели в машину. — К бортмеханику, — распорядился Турецкий и сказал адрес водителю. Оглянулся на Мошкина: — Ты уж извини, Иван Степанович, что в воскресенье отрываем тебя от семьи. Тот лишь пожал плечами: — Дак не привыкать. Такая работа. Когда подъехали к большому двенадцатиэтажному дому в новом микрорайоне, Турецкий приказал Софронову и Косенкову оставаться в машине. Объяснил: — Нечего там толчею создавать. А Мошкина попросил: — Покажешь свои документы, а про то, что я из Генпрокуратуры, — не нужно. Он и так перепугается, не стоит усугублять. На звонок, не спрашивая, кто там, дверь открыла молодая женщина с довольно красивым, но словно бы поблекшим от усталости лицом. Она была в застиранном фланелевом халате, в стоптанных тапках. Волосы были кое-как подобраны шпильками. Она удивленно посмотрела на двух стоящих перед дверью незнакомых мужчин. — Вам кого? — Игорь Ануфриев здесь живет? — спросил Турецкий. — Ну? — Нам бы хотелось с ним поговорить. — Игорь, к тебе! — крикнула она куда-то в боковой коридор, скорее всего, в сторону кухни. В этот момент из-за двери донесся плач грудного ребенка, и она поспешно вернулась в комнату. — Вы ко мне? — удивленно спросил, появившись в тесной прихожей, довольно молодой, лет двадцати пяти — двадцати шести, не больше, худощавый парень с таким же усталым, как и у жены, лицом. На удостоверение областной прокуратуры, которое показал ему Мошкин, он почти не прореагировал, лишь слегка удивленно пожал плечами. — Проходите. Извините, что на кухню. Ребенок у нас, семь месяцев. А квартира однокомнатная. В завешанной детскими пеленками восьмиметровой кухне он освободил для Турецкого и Мошкина две тонконогие табуретки из стандартного кухонного набора, а сам присел на край стиральной машины. — О чем вы хотели со мной поговорить? — Скажите, вам случалось перевозить из Иркутска в Москву серый такой чемодан, из плетеного пластика, вроде баула? — Ну? — подтвердил бортмеханик, что — как уже понял Турецкий — для сибиряков означало «да». Он все-таки уточнил: — «Ну» значит «да»? — Ну да, — повторил бортмеханик. — Когда последний раз это было? — Недели две назад. А что? — А раньше вы возили такие баулы? — Ну? — Как часто? — Сначала — раза два-три в год. Последнее время — почаще — примерно раз в два месяца. «Правильно — их же было двое», — подумал Турецкий. — А еще кто-нибудь из вашего авиаотряда возил такие посылки? — Насчет этого я без понятия. Может, и возил кто. И такие. И не такие. Люди просят иногда — своим что-нибудь передать в Москву. Бортпроводницы на пассажирских рейсах разве что письмо могут взять или сверточек. А чемодан — нет, их гоняют за это. А нам что — самолет большой, места хватает. — Вы никогда не интересовались, что в этих баулах? — А мне это ни к чему. Платят — и будет с меня. — Сколько вам платили? — Последнее время — по триста штук. Раньше, когда деньги были дороже, — помене. — Что, по-вашему, было в этих посылках? — Без понятия, — повторил бортмеханик. — Рыба, наверное. Или мех. А что еще можно от нас возить? Рыба, скорее. Мех — он легкий, а эти баулы были не больно-то легкие. Омуль вяленый или копченый. А может — севрюга или осетр. В Байкале водится еще рыба, не всю потравили. — Как вы получали эти баулы? — продолжал расспросы Турецкий. — А подвозил один мужик. Прямо к рейсу. А в Москве встречали. — Кто? — Разные. Последние раза три — маленький, чернявый такой, на красном «Запорожце». — Кто вам привозил груз? — Я же говорю — мужик один. На синей «Ниве». Здоровый, рыжеватенький. Лет сорок пять ему. Латыш. — Латыш? — переспросил Турецкий. — Почему вы так решили? — А по выговору. Латыши — они как-то не так говорят. Или эстонец. Прибалт, в общем. — Откуда в Иркутске мог появиться латыш или эстонец? — Дак их много у нас, — подсказал Мошкин. — И эстонцы, и литовцы. Еще с тех времен, когда из Прибалтики их в Сибирь депортировали. Многие после вернулись, а кто и остался — дома свои, на месте обжились. Так и остались. — Он не называл себя? — Почему? Антон Романович. Фамилию, правда, не сказал. А мне и ни к чему. Он когда звонил — спрашивал, когда у меня рейс, так и говорил: «Это Антон Романович». Наверное, не Антон — Антонас. Просто на русский лад переиначился. — Значит, он местный? — Ну? И номера у его «Нивы» иркутские. Он где-то в старом городе живет. Я пару раз видел там его «Ниву». Один раз — возле нового универсама, а другой — возле какого-то дома. Частного, там везде частные дома. — Номера его «Нивы» случайно не запомнили? — Нет, буквы помню — «ИГ», а номер… нет, не помню. — А как вы оказались в старом городе? — Дак мы жили там — у ее родителей, — кивнул он в сторону комнаты. — Эту квартиру нам всего полгода как дали. — А возле какого дома стояла его «Нива» — не помните? — Нет… — Он подумал и повторил: — Нет, дом не помню. И улицу тоже. Где-то недалеко от универсама — это помню. Бортмеханик отвечал на вопросы не то чтобы очень охотно, но без заминок, даже с каким-то равнодушием, как о деле вполне житейском. Опытному глазу Турецкого ясно было, что он ничего не скрывает и не чувствует за собой никакой вины. На всякий случай Турецкий спросил: — Триста тысяч за какой-то баул — большие деньги? — Ну? — согласился бортмеханик. — Вам никогда не приходило в голову, что вы перевозите что-то запрещенное? — А рыба — она и есть запрещенная. Если с ней на вокзале прихватят — мало не отвесят. За каждый хвост знаете какой штраф? — И все-таки возили? — Дак жить-то надо. У меня зарплата — пятьсот тысяч. И жена с ребенком на руках. И не мои это дела. А вы что, за браконьерство принялись? — Нет, — сказал Турецкий. — Этот Антон Романович может кое-что знать по интересующему нас делу. Как свидетель. Поэтому мы его и ищем. — Понятно, — без всякого интереса кивнул бортмеханик. — Давно он вам звонил последний раз? — Да уж порядком. Как в тот раз баул привез, перед тем и звонил. — Если вдруг позвонит, сообщите нам. Какой номер у вашего дежурного? — спросил он у Мошкина. Мошкин продиктовал бортмеханику номер телефона. Тот записал его на пустой сигаретной пачке. — Не потеряйте, — предупредил Турецкий. — Скажете дежурному, что ваше сообщение — для следователя Турецкого. Мне передадут. Но о том, что мы к вам приходили, — ни слова. Отнеситесь к этому серьезно. Если мы узнаем, что вы Антону Романовичу об этом сказали, а мы обязательно узнаем, я вам гарантирую крупные неприятности. Очень крупные, — повторил Турецкий. — Ну, не скажу. Мне неприятности ни к чему, своих хватает. — Когда у вас следующий рейс? — Послезавтра, в 10.15. — Если больше не увидимся — счастливого пути!.. В лифте Турецкий спросил: — Как думаешь, Иван Степанович, скажет? Мошкин покачал головой: — Думаю, нет. Может не позвонить — это вполне. А сказать — не думаю. Вы про неприятности очень выразительно намекнули. В машине, по пути в гостиницу, Турецкий пересказал Софронову и Косенкову содержание своего разговора с бортмехаником. — Ну, сколько вы накопали! — восхитился Аркадий. — Латыш или эстонец. Сорок пять лет. Синяя «Нива»… — У нас каждая вторая «Нива» синяя, — вмешался в их разговор водитель. — А в Красноярске почему-то — красные. Я был там в командировке, приметил. — Все равно — зацепка, — возразил Косенков. — И еще: живет в старом городе. — Старый город большой, у нас пол-Иркутска — старый город, — заметил Мошкин. — В районе нового универсама — это уже не весь город. — Так-то оно так… — А говорили, ничего не успеем сегодня сделать! — заключил Косенков. — Нужно будет подъехать к этому рейсу, — предложил Софронов. — На всякий случай. Если ничего раньше не выясним. — Вариант, — согласился Турецкий. — И хорошо бы поставить его телефон на прослушку. — Это только завтра, — сказал Мошкин, — Нужно же санкцию прокурора. — Значит, завтра, — согласился Турецкий. У гостиницы они отпустили машину и распрощались с Мошкиным. Когда поднялись в номер, Турецкий, едва сбросив плащ, взялся за телефон. На телефонном столике лежала коленкоровая папка, а в ней, как и во всякой приличной гостинице, — напечатанные типографским способом листки с информацией, которая могла быть полезна гостям: время работы ресторана и буфетов на этажах, парикмахерской, бюро бытового обслуживания, телефоны гостиничных номеров. Среди этих листков был и список всех гостиниц Иркутска с телефонами дежурных администраторов. Это было то, что нужно. Начал Турецкий с самой захудалой — «Торговая» (бывший «Дом колхозника»): — Скажите, пожалуйста, у вас не остановились приезжие из Москвы, Тугаев, Ряжских и Петраков? Это были настоящие фамилии Гарика и его подручных. — Да, посмотрите, я подожду… Нет?.. Точно?.. Спасибо, извините… Набрал телефон гостиницы при спорткомплексе, повторил вопрос. — Нет?.. Вы хорошо посмотрели?.. Спасибо… «Центральная». «Бирюса». «Московская»… — Нет, не останавливались… — Не было таких… — Нет… Список был исчерпан. Турецкий положил трубку. — Пустой номер. Остановились, наверное, у кого-то в городе. Или по другим документам. — Вряд ли, — заметил Софронов. — Билеты они покупали на свои фамилии. И предъявляли паспорта. — А почему вы не позвонили в «Ангару»? — спросил Косенков. — Они же не идиоты, чтобы останавливаться в центральной гостинице! — А вдруг? Турецкий нашел номер дежурного администратора и повторил свой вопрос. Неожиданно оживился: — Как?.. Когда?.. А в каком они номере?.. Спасибо. Нет, телефон не нужно, у меня есть… — Он положил трубку. — Здесь. Поселились вчера после обеда. Четыреста двадцать первый номер. Это этажом выше, почти над нами. Ну, наглецы! — Потеплело, — проговорил Софронов. — И еще как! — согласился Турецкий. — Интересно, в номере они сейчас? Звонить нельзя. — Я узнаю, — предложил Косенков. Он вышел и минут через пять вернулся: — Да, в номере. Я посмотрел у дежурной: в их клеточке ключа нет. Я же говорил: воскресенье, все закрыто, им нечего делать. — Или больше ничего не нужно делать, а что нужно, они уже сделали. Ну, коллеги, кажется, начинается настоящая работа!.. Прикинули план на завтра: встретиться с прокурором, получить санкции на прослушку телефона бортмеханика и 421-го номера гостиницы «Ангара». Потом Софронову и Косенкову — в паспортный стол и в ГАИ, а Турецкому — с другого конца: с завода. — Главное — найти этого Антона Романовича. Он — ключевая фигура! — подвел итог Турецкий. — А теперь — спать, завтра будет, похоже, горячий день!.. Наутро, ровно в девять, когда они вошли в здание областной прокуратуры, Турецкого остановил дежурный. — Вы — Турецкий? — Ну? То есть да. — Для вас сообщение, я записал: «Передайте следователю Турецкому, что Антон Романович позвонил». Мужской голос. Не назвался. — Когда принято сообщение? — Вчера, в 19.15. — Можно воспользоваться вашим телефоном? — А почему нет? — удивился дежурный. Турецкий набрал номер бортмеханика. Ответил сам Игорь. — Мы с вами вчера встречались, — сказал Турецкий. — Мне передали, что вы звонили. Спасибо, что выполнили мою просьбу. Во сколько звонил Антон Романович? — Да как вы уехали — через полчаса. — И что сказал? — Как обычно: когда у меня рейс. Я сказал. Спросил у него: посылку подвезете? Он сказал: может быть. И все. Теперь у меня неприятностей не будет? — Теперь не будет, — твердо пообещал Турецкий и положил трубку. Подумал: «Очень горячо!» И почувствовал, как от волнения у него словно бы поджимается все внутри и тело наливается упругой, требующей выхода силой — так всегда бывало, когда расследование входило в решающую стадию. Выслушав доклад Турецкого о том, как видится ему ситуация, прокурор только головой покачал: — Хваткий вы, Александр Борисович, человек! Всего второй день в городе — и уже убийц знаете! — Но мы же не второй день над этим делом работаем. Прокурор разрешил прослушивание телефона 421-го номера гостиницы «Ангара» на основании дела по факту смерти директора АОЗТ «Кедр» и сам предложил установить за подозрительной троицей наружное наблюдение. — Не помешает, — согласился Турецкий. — Что за человек был этот генеральный директор «Кедра»? — спросил он. — Барсуков Геннадий Дементьевич. Крупная фигура была, очень крупная. Со связями — и у нас, и в Москве. Наш, иркутянин, сибирской закваски. Пришел на завод директором лет десять назад, из обкома партии — заведовал Отделом промышленности и транспорта. Когда завод преобразовался в АОЗТ, стал генеральным директором и председателем правления. Крутоват был, многие даже говорили — самодур. Может, и самодур, но дисциплину держал. Когда начались все эти дела — кризис неплатежей, спад производства, у многих все повалилось. А у него — нет, выдюжил. — Почему это дело приняли к производству вы, а не горпрокуратура? — спросил Турецкий. — Так ведь это не в Иркутске произошло, — объяснил прокурор. — На «Четверке». Так у нас говорят. Иркутск-4. Это в пятнадцати километрах от нас. Там еще несколько заводов оборонки. Закрытый город. Режимный. Хотя сейчас, конечно, от режима ничего не осталось. — Разве «Кедр» — завод оборонки? — Нет, в системе Цветмета. Но режим там — посерьезней, чем в оборонке. У них же продукция — платина, золото, серебро. Все — высшей пробы. Не говоря уже обо всем прочем. Цезий, литий, бериллий. Они куда дороже даже платины. На них, правда, не зарятся, кому они нужны? Турецкий знал кому, но воздержался от возражений. — Как произошло убийство? — спросил он. Прокурор взял трубку внутреннего телефона: — Мошкина!.. Иван Степанович, принеси ко мне материалы по делу Барсукова. Похоже, сама увалистая фигура Мошкина и добродушное выражение его лица располагали к тому, чтобы все к нему обращались на «ты». Из документов и пояснений Мошкина картина преступления вырисовывалась достаточно четко. Первую половину субботы Барсуков провел на заводе, он имел привычку бывать на заводе по субботам и воскресеньям, обходил цеха, разговаривал с начальниками смен — производственный цикл был непрерывным, неожиданные заминки могли возникнуть в любой момент. В начале первого вернулся домой. А в шесть вывел из своего гаража машину, джип «гранд-чероки», и поехал в сауну. Она находилась в охотничьем домике в нескольких километрах от «Четверки», на берегу Ангары, и после парилки посетители ее бухались прямо в воду или в прорубь, если дело было зимой. Об этом охотничьем домике — комнат на пятнадцать, с облицованным дубом залом с камином, обставленным с вызывающей роскошью, и о традиционных субботних сборищах, в которых принимал участие не только сам Барсуков, но и многие из власть имущих и из «Четверки», и даже из Иркутска, знали в городке все. Года три назад пронырливый репортер иркутской молодежки прознал про эти дела и опубликовал хлесткий фельетон. Публикация наделала много шума, но никаких мер по факту растранжиривания государственных средств на строительство этого домика, его обстановку, охрану и обслуживание принято не было, а имя репортера быстро исчезло со страниц газеты: он неожиданно уволился, поменял квартиру и переехал в другой город. А Барсуков продолжал жить, как жил, не изменяя ни малейшей из своих привычек. Это его и сгубило. Около полуночи он подъехал к своему дому и загнал машину в гараж, построенный рядом с домом, в ряду таких же капитальных, с центральным отоплением, гаражей. Жил Барсуков не в самом городе, а чуть не отшибе — в одном из трех десятков двухэтажных, каждый на свой лад, каменных коттеджей, в которых испокон века селились директора заводов и городское начальство. Жители «Четверки» называли это место генеральским поселком. Аккуратно заасфальтированные проезды между коттеджами и подъезды к генеральскому поселку всегда были ярко освещены, был установлен постоянный милицейский пост, и дежурный сержант время от времени обходил поселок, следя за тем, чтобы никто и ничто не нарушало начальственного покоя. Во время очередного обхода, примерно за полчаса до полуночи, патрульный увидел неподалеку от коттеджа Барсукова красную «девятку». В машине никого не было. Решив, что к Барсукову или к его соседям кто-то приехал в гости и припозднился, он на всякий случай записал номер машины и двинулся дальше. А через полчаса, примерно в 0.05, прогремели три выстрела: сначала один, через несколько секунд — еще два, подряд. Убийца, скорее всего, прятался за гаражами, ожидая возвращения Барсукова. Когда его джип вкатился в гараж, он проскользнул следом за ним и, едва Барсуков вышел из машины, в упор выстрелил ему в голову. Когда Барсуков упал, произвел еще два выстрела — для верности. Ворота в гараже Барсукова были не как у всех, они не раскрывались, а поднимались вверх нажатием кнопки. Убегая, убийца нажал вторую кнопку, и ворота закрылись. И когда на звук выстрелов выбежала жена Барсукова и соседи и подоспел дежурный милиционер, они сначала даже не поняли, что произошло, увидели лишь, как быстро уехала какая-то машина. И только когда кто-то догадался нажать верхнюю кнопку, открылось леденящее зрелище: возле машины лежал хозяин джипа с размолотой пулями головой. Номер красной «девятки» сразу же был передан всем патрульным машинам и постам ГАИ, но было уже поздно: минут через сорок «девятку» обнаружили брошенной на одной из окраинных улиц Иркутска. Очевидно, выскочив из нее, убийца тут же тормознул такси или частника и уехал в город. Как выяснилось немного позже, машину угнали от ночного клуба «Бирюсинка», хозяин обнаружил пропажу и заявил в милицию, лишь выйдя из клуба во втором часу ночи. Протокол осмотра места происшествия и показания свидетелей были изложены убогим канцелярским стилем, но были скрупулезно подробными, не было упущено ни одной мелочи, а в конце концов от протокола большего и не требовалось. — «Девятку» проверили на дактилоскопию? — спросил, дочитав, Турецкий. — Обижаете, Александр Борисович, — ответил Мошкин. — А на дверях гаража? — А как же! — Были отпечатки? — На руле — смазанные. Хотел стереть, видно, но — впопыхах. А на кнопке, я вам доложу! Как нарисованный большой палец. — По картотеке проверили? Москву запрашивали? — Дак когда? — удивился Мошкин. — Выходные же были. Похоже, в Иркутске в выходные вся жизнь останавливалась, как стоп-кадр. Софронов и Косенков тоже дочитали следственные документы и вернули Мошкину. — На грани фола работали, — заметил Софронов. — Угнать, выждать, убить, вернуться. В любом месте могли проколоться. — Однако не прокололись, — отозвался Турецкий. — Машина у него была служебная или своя? — спросил Косенков. — Своя, — ответил Мошкин. — Служебные у него «Волги». А джип — свой, он любил сам ездить. — «Гранд-чероки», — повторил Косенков. — Крутая тачка. Даже подержанный стоит тысяч пятнадцать баксов. Прокурор усмехнулся: — Стал бы он ездить на подержанном! С нуля, прямо из Штатов доставили. — А новый — все сорок, а то и пятьдесят штук. — Какая зарплата у генерального директора? — заинтересовался Турецкий. — Кто сейчас может это знать! Коммерческая тайна. Можно, конечно, и выяснить. Не маленькая, я думаю, — ответил прокурор. — Наверняка не маленькая, — согласился Турецкий. — Но вряд ли такая, чтобы на нее можно было купить джип за пятьдесят тысяч долларов. — Я понимаю, о чем вы подумали. Такая мысль мне тоже в голову приходила. Мы не упускаем из виду этот завод. Все вроде бы чисто. Однажды попробовали копнуть поглубже — нам по рукам дали. И крепко. — Кто? — спросил Турецкий. — И наши. И из Москвы был звонок: не дергайте попусту человека, работает завод — и пусть работает. — Из Москвы кто звонил? — Замминистра Цветмета. Они вместе с Барсуковым еще в обкоме работали. Я же говорю: у него все было схвачено. — Понятно. — Турецкий поднялся. — Спасибо за информацию. Нам пора, у нас сегодня дел — выше крыши. Ивана Степановича нам в помощь дадите? — Охотно, — сказал прокурор. — Поработать с вами — для него хорошая школа. Удачи! — Немного удачи — это нам очень не помешало бы!.. Выйдя из областной прокуратуры, распределились, как накануне и договаривались: Косенков — в ГАИ, Софронов — в паспортный стол, а Турецкий в сопровождении Мошкина — в Иркутск-4. II В областном управлении ГАИ, куда Косенков поначалу, не подумав, сунулся, с уважением посмотрели на его удостоверение, с нескрываемым сомнением — на него самого и отфутболили в городское ГАИ, а оттуда, не глядя и без разговоров, — в РЭУ Центрального района, куда входили и улицы, примыкавшие к новому универсаму. От такой пренебрежительности всю сонливость с лица Косенкова словно бы свежим байкальским ветром сдуло, и к начальнику РЭУ он вошел, уже накаленный от раздражения, предъявил удостоверение и решительно представился: — Косенков. Следователь Мосгорпрокуратуры! — Вы что, арестовывать меня пришли? — удивился начальник РЭУ, майор милиции. — Нет… почему вы решили? — У вас такой вид… — Да нет, это я так — холодно на улице, ветер… — Батюшка-Байкал дышит. Так чем могу быть полезен Московской прокуратуре? Выслушав Косенкова, он с сомнением покачал головой: — Синяя «Нива». Латыш или эстонец. Новый универсам. На деревню дедушке!.. Давайте попробуем. Мы тут не так давно — как это? — компьютеризировались… — Майор не без усилия выговорил трудное слово. — Дорожная полиция Колорадо-Спрингс подарила нам свои «Ай-би-эм». На бедность. Они на новое поколение компьютеров перешли, а бэу — нам, не выбрасывать же. А так — жест доброй воли. — При чем здесь Колорадо-Спрингс? — удивился Косенков. — А мы, как бы это сказать, дружим. Города-побратимы. Пришлось программиста в штат брать. Пойдемте… Он провел Косенкова в комнату на втором этаже, представил программисту — ровеснику Косенкова. Кивнул: — Покажи Московской прокуратуре, на что способен твой компьютер. — И вернулся к своим делам. Узнав задание, программист немного подумал, потом нашел на стеллаже нужную дискету и вставил в приемное устройство компьютера. — Марка — «Нива»… На экране замелькали, сменяя одна другую, разноцветные таблицы, забегала по ним черная стрелка, отыскивая нужный файл. — Есть… Цвет — синий… Пальцы у него были худые и сильные. «Как у пианиста», — подумал Косенков, хотя никогда в жизни живого пианиста вблизи не видел — разве что по телевизору. — Есть… «ИГ»… Поехали на «ИГ»… Снова замелькали таблицы и заметалась по ним черная стрелка. — Есть, — вполголоса констатировал программист. — Ну, посмотрим, что же мы имеем… Он нажал еще какую-то кнопку. На экране появились и быстро поползли вверх фамилии, номера машин и адреса владельцев синих «Нив» с номерами, начинающимися на «ИГ». Косенков впился в экран глазами, но успевал прочитать едва ли не одну фамилию из десяти. — А помедленнее нельзя? — спросил он. — Можно. Но какой смысл? Это — по всему району, больше тысячи машин. — А нельзя сделать выборку по фамилии? Чтобы только нерусские фамилии отбирала? Программист усмехнулся: — Много хочешь. Машина, конечно, умная, но не настолько. — Тогда, может, по улицам? Которые ближе к универсаму? — Придется по улицам, — согласился программист. Он принес подробный план района, показал Косенкову квадратик нового универсама. — Называй улицы. А я буду искать. Косенков начал с ближней — с той, на которой стоял универсам: — «Речная»… — Есть, — через минуту сказал программист. — Теперь сам смотри. Вновь, уже медленнее, поползли вверх данные картотеки. — Стоп! Озалиньш… Косенков записал фамилию и адрес Озалиньша. — Дальше! — Гусман… Пшебыльский… Гамберг… — выбирал он из бесконечных Богдановых, Кузнецовых и Большаковых. Но больше прибалтийских фамилий на Речной не было. — Улица Строителей, — вернулся он к плану района. На Строителей обнаружились трое: Григулис, Маркявичюс, Янсон. — Ангарская… Еще двое: Калнинь и Упит. — Первый Сквозной проезд… Никого. — Второй Сквозной проезд… Никого. — Проспект Маркса… — Это уже центр, — возразил программист. — Там частных домов нет. — Ладно… — Косенков вернулся к плану. — Улица Мира… Кедровый переулок… Правобережная… Папанинская… Через час в его блокноте уже был список из восемнадцати фамилий и адресов. — Вроде бы все, — проговорил программист. — Немало, но все не тысяча. — Уже легче, — согласился Косенков. Он распрощался с программистом и поспешил в паспортный стол, где работал Олег Софронов. Софронов сидел в тесной комнатушке архива городского паспортного стола и старательно, с выражением бесконечного терпения на лице, перебирал папки с фамилиями домовладельцев. Ничего похожего на компьютер в паспортном столе не было. Видно, паспортный стол Колорадо-Спрингс был не так щедр, как дорожная полиция. А скорее всего, никакого паспортного стола там и вовсе не было. Увидев в дверях раскрасневшегося от ледяного ветра и быстрой ходьбы Косенкова, Софронов отложил очередную папку. — Ну, что у тебя? — Восемнадцать фамилий. А у вас? — Двенадцать. Давай-ка сверим. Сверили списки. Но у тех, кто имел дом, не было синей «Нивы». А у тех, у кого была синяя «Нива», не было частного дома. И не было ни одного имени, даже близко напоминающего Антонаса. — Он, может быть, и не Антон или Антонас, — предположил Косенков. — А какой-нибудь Витас. — Может, и так, — согласился Софронов. — Пойдем покурим. — Я не курю. — А я курю. И ты на нашей работе закуришь… Они вышли на улицу. По небу плыли высокие перистые облака, ветер трепал полуотклеившиеся плакаты на круглой каменной тумбе, на каких обычно висели афиши театров и объявления «Требуются…». Теперь тумба была забита листовками с портретами кандидатов в Президенты России и их программами. В стране началась и постепенно набирала обороты предвыборная кампания, над всеми листочками и плакатами взывал к прохожим призыв Центризбиркома: «Выбирай, а то проиграешь!» — Вы за кого, Олег, будете голосовать? — поинтересовался Косенков. — Что? — не сразу понял Софронов, а когда дошло, рассердился: — Ты не о том сейчас думаешь! — А вы о чем думаете? — О том, что «Ниву» он мог взять по доверенности. Или оформить на жену. — Но тогда и у нее была бы такая же фамилия. — Не обязательно. Если она Красавина, то могла и не захотеть стать какой-нибудь Бирулайте. А бывает, что фамилию не меняют, чтобы не переделывать документы: паспорт, диплом, трудовую книжку. — Но тогда и дом он мог оформить на жену. — Об этом я тоже думаю… Пустышку тянем! Но что делать — пошли… Они вернулись в архив и обложились папками. Ими были плотно заставлены канцелярские шкафы, занимавшие все стены комнаты. И с каждой новой фамилией, не имевшей ничего общего с владельцами синей «Нивы», истончалась и без того слабая надежда выудить из этой горы папок неуловимого Антона Романовича. И становилось все яснее, что здесь — тупик. Оставалось рассчитывать лишь на то, что Турецкому больше повезет на заводе. III «Четверка» открывалась из-за поворота шоссе рафинадной россыпью блочных домов с торцами, украшенными блеклым от дождей желто-красно-синим орнаментом на сибирские темы. У въезда в город стояла просторная кирпичная будка контрольно-пропускного пункта, некогда защищавшего закрытый город не столько от шпионов, сколько от чуждого люда, падкого на колбасу и другой пищевой и промышленный продукт, свободно лежавший на магазинных полках «Четверки», — в Иркутске этот продукт давно перевелся, если и вообще был. Теперь будка зияла выбитыми стеклами, а полосатый шлагбаум, преграждавший въезд, был выворочен и отброшен в сторону каким-то негабаритным грузовиком. По случаю понедельника улицы и центральная площадь городка были не слишком оживленными, но все равно чувствовался наплыв чужого народа: вовсю торговали ранними помидорами и огурцами вездесущие лица кавказской национальности, румяные хохлушки зазывали к своим столикам прохожих, на все лады расхваливая домашние колбасы и копченое мясо, бродили цыгане. И как по всей стране, палатки пестрели сотнями этикеток водок, вин и другого импортного ширпотреба. Расхристанный на областных поселках «уазик», который Турецкий взял вместо прокурорской, слишком привлекающей внимание «Волги», свернул к генеральскому поселку — Турецкий внимательно осмотрел место вчерашней трагедии — и еще через десять минут остановился у проходной АОЗТ «Кедр». Атмосфера здесь была совсем другая, чем в городе. Двухметровой высоты забор из бетонных плит с колючей проволокой поверху, неулыбчивая вохра в камуфляже, только что без автоматов, плотно закрытый стальным щитом въезд. «Постороннему не так просто сюда проникнуть», — подумал Турецкий. Пока Мошкин дозванивался до приемной и заказывал пропуск, он поинтересовался у дежурного: — Сегодня, вчера или позавчера на завод не проходили Тугаев, Ряжских или Петраков? — Он показал удостоверение. — Генеральная прокуратура России. Дежурный внимательно изучил документ и только тогда ответил: — Сегодня — нет, точно. А вчера или позавчера… Сейчас посмотрю… — Он полистал толстую бухгалтерскую книгу, в которую вносились все посетители, и уверенно ответил: — Нет, таких не было. «Значит, на завод они не заезжали, — подумал Турецкий. — А с кем-то с завода встречались на стороне. С кем?» В том, что Гарик и его люди виделись с человеком, прекрасно информированным обо всех заводских делах, он не сомневался. Первый заместитель Барсукова встретил их в приемной, обшитой дубовыми панелями, с дорогим ковром на полу. Компьютер. Факс. Лазерный принтер. Ксерокс «Кэннон». Тут все было по классу люкс, как в каком-нибудь банке «Империал». И первый зам вполне вписывался в эту обстановку: крупный, подтянутый, в безукоризненном сером костюме, с ухоженным, чуть скуластым лицом и еле заметной азиатской раскосинкой в разрезе глаз. Но фамилия, имя и отчество у него были вполне русскими: Важнов Александр Петрович. — Прошу! — пригласил он и открыл дверь своего кабинета, находившегося напротив кабинета генерального директора. — Чем мы могли привлечь ваше внимание? — А то, что произошло вчера ночью, не повод? — вопросом на вопрос ответил Турецкий. — Да, конечно. — На лицо Важнова словно бы набежала тень. — Когда о таких случаях читаешь в газетах, воспринимаешь это по-другому. А когда такое происходит, можно сказать, на твоих глазах… — Странная особенность смерти, — согласился Турецкий. — Для постороннего человека — прискорбно, конечно, но дело житейское. А для близких — ад… У него были враги? Или недоброжелатели? — Недоброжелателей — пруд пруди. Человек он был, конечно, жесткий, чтобы не сказать большего. А враги… да еще такие, чтобы пойти на убийство… Нет, не думаю. Нет. — Он всегда ездил без охраны? — Да. Я ему предлагал, и не раз. Только отмахивался. Он ничего не боялся. И никого. — У вас тоже нет охраны? — А мне-то она зачем? — удивился Важнов. — Вы тоже ничего не боитесь? — А чего мне бояться? — На вашем месте я не стал бы этим пренебрегать. — Почему вы так говорите? «Да потому что следующим можешь быть ты!» — вертелось на языке у Турецкого, но он сдержался. — Да так… береженого Бог бережет. — Я подумаю над тем, что вы сказали. Вы хотите узнать что-то конкретное на заводе? — Конкретное?.. Пожалуй, нет. Просто хочется вникнуть в обстановку. Хоть немного прочувствовать. Это иногда помогает. Важное нажал кнопку на селекторе: — Попросите ко мне главного инженера!.. Он покажет вам завод. — Стоит ли отрывать от дела главного инженера? — усомнился Турецкий. — Дайте в провожатые какого-нибудь мастера или кого-нибудь из техотдела. — У нас есть цеха, куда без специального пропуска могут входить только руководители. Мастера туда просто не пустят. Вы хотели бы встретиться с кем-нибудь еще из руководства завода? — Может быть, с коммерческим директором, — не слишком уверенно предположил Турецкий. — Он отъехал. — Важнов взглянул на часы. — Будет минут через сорок. Турецкого словно бы что-то внутри царапнуло. У Важнова на руке был «Роллекс». «У меня крыша не поехала?» — спросил себя Турецкий. Он знал, что если даже в самом безобидном человеке заподозрить мафиози или шпиона и начать за ним следить, любые его поступки могут показаться крайне подозрительными. Шел, остановился, неожиданно повернул назад. Отрывается от хвоста? Зашел в магазин, ничего не купил. Контакт? Столкнулся с кем-то в толпе, долго извинялся. Что-то передал? Но факт оставался фактом. «Роллекс». Швейцарский. В золотом корпусе и с золотым браслетом. Пятнадцать тысяч баксов. Точней — 14 999. Турецкий знал это по одному из своих не очень давних дел. И запомнилось именно потому, что цена была — на западный манер: не пятнадцать тысяч, а именно 14 999. Хоть на доллар меньше, а все не пятнадцать. Появился главный инженер, для такой должности — непозволительно молодой, вряд ли больше тридцати пяти. В джинсах, в свитере, с длинными, не слишком ухоженными волосами. — Знакомьтесь, Юрий Сергеевич. Товарищ из Генеральной прокуратуры, — отрекомендовал Важнов Турецкого. — И из нашей, областной, — представил он Мошкина. — Покажите им завод. — Все цеха? — спросил главный инженер. — Все, разумеется. Важнов повернулся к Турецкому: — Возникнут вопросы — всегда в вашем распоряжении. — Ну и как он тебе? — спросил Турецкий у Мошкина, когда главный инженер, извинившись, оставил их на минуту и вернулся в свой кабинет, чтобы отдать какие-то срочные распоряжения. — Закрытый. На все замки. Как сундук А насчет охраны вы его немного достали. И еще. Часы. Видели? — Ты тоже заметил? — Ну? «Роллекс». Пятнадцать тыщ стоят. Баксов. 14 999. Я видел, в нашем ювелирном. Заглянул — из интереса. Дак прямо опупел. Кто ж такие часы купить может? — Как видишь, кое-кто может… Вернулся главный инженер, кивнул: — Пойдемте. На одной из дверей управленческого коридора, покрытого ковровой дорожкой, Турецкий прочитал надпись: «Отдел внешних сношений», поинтересовался: — Вы и с заграницей имеете дело? — Да, у нас есть лицензия на внешнеторговую деятельность, — подтвердил главный инженер. — И что продаете? — В основном платину и золото. Серебра — меньше. — А редкоземельные металлы? — Совсем немного. Они в основном идут на внутренний рынок — в НИИ, в оборонку. С чего начнем? — Наверное, с начала, — предложил Турецкий. — Значит, с рудного двора… На рудном дворе, где разгружался шлам из железнодорожных думпкаров, Турецкий обратил внимание, что и здесь охрана налажена как надо: подъездные пути были перекрыты шлагбаумом, стояли двое в камуфляже на въезде, а еще двое патрулировали вдоль составов. Флотация, магнитная сепарация, спекание, термическое разложение спека, разделительная плавка, рафинирование… По мере продвижения по технологической нитке цеха становились все чище, на электролизном переделе чистота стала почти стерильной, а в отделениях подготовки готовой продукции и вовсе работали в белых халатах и с белыми докторскими шапочками на головах. Здесь уже была внутренняя охрана, на входе и выходе. — Что вас больше интересует — золото, платина? — спросил главный инженер, когда их маленькая группа оставила позади электролизный цех. Турецкому любопытно было взглянуть, как получают золото или платину, но время поджимало, поэтому он попросил: — Если можно — редкие земли. Скажем, литий. Где мы еще сможем такое увидеть? Когда они миновали стеклянные двери отделения, один из охранников пошел вслед за ними, держась поодаль, но внимательно наблюдая за посторонними. Литий поступал сюда в виде серебристо-белого порошка, на автоматизированных линиях расфасовывался, транспортерная лента подавала ампулы и капсулы к рабочему, он складывал их в заранее приготовленные коробки. Электроника, установленная на выходе, передавала все данные в компьютер склада готовой продукции. Предположение Софронова о том, что литий мог уходить прямо из цеха, выглядело просто абсурдным. Турецкий спросил: — А не может кто-нибудь из рабочих сунуть несколько ампул в карман и вынести с завода? — Совершенно исключено, — ответил главный инженер. — Во-первых, вся продукция регистрируется компьютером. Во-вторых, даже если и сунет в карман, вынести все равно не сможет. Он объяснил: при выходе из отделения после смены все оставляют свою рабочую одежду в специальной раздевалке, затем проходят в душ, а уже из душа — в другую раздевалку, где в шкафчиках висит то, в чем они пришли на работу. Раз в полгода вся спецура сжигается в термической печи, а рабочим выдают новую. — Сжигается — зачем? — не понял Турецкий. — Золотые и платиновые пары, пыль. Скапливаются в порах ткани. При сжигании отделяются. «Значит, брали уже со склада готовой продукции», — утвердился Турецкий в своем убеждении. Это была конечно же неучтенка. Как могла неучтенная продукция просочиться через электронный контроль, об этом он тоже догадывался. Пришлось однажды столкнуться с подобным случаем: первичные данные о количестве продукции уже в памяти компьютера подменялись другими, заниженными. Значит, того или тех, через кого уходил литий (да и не только и даже не столько литий, сколько платина или золото — вот лакомый кус), нужно было искать среди начальства — в среднем и в высшем звене. Попутно Турецкий выяснил, что главным инженером АОЗТ «Кедр» Юрий Сергеевич работает недолго, всего два года, а до этого был в Норильске, в концерне «Никель», дошел до начальника цеха. Там его и приметил Барсуков, прилетавший в Норильск по делам, и переманил хорошей квартирой, зарплатой и климатом. — Не жалеете? — поинтересовался Турецкий еще во время экскурсии, где-то между разделительной плавкой и рафинированием. Главный инженер неопределенно пожал плечами: — Не знаю. Климат здесь, конечно, не сравнить с Норильском. А вообще… Не знаю, — повторил он. — Что-то не нравится? — Ну, все и не может нравиться, — ушел главный инженер от прямого ответа. — А кто был до вас? Отправили на пенсию? — Нет. До пенсии ему было еще лет десять. Утонул. На Байкале. Говорили: попал в шторм. Поехали порыбачить… — Мы занимались этим делом, — вмешался в их разговор Мошкин. — Моторку нашли, прибило к берегу, а людей — нет, унесло течением. Дело закрыли, хотя неясности были. — Какие? — Ну хоть бы взять то, что заядлым рыбаком он никогда не был. Даже не удил в Ангаре. А тут вдруг — на самый Байкал. А второе что — поехал с двумя, которых жена не знала. Сказал — с завода. А на заводе никто с ним не ездил. А кто был с ним — так мы и не узнали. Были неясности, были. Юрий Сергеевич, как показалось Турецкому, слушал Мошкина с каким-то обостренным интересом и даже словно бы с внутренним напряжением. Он промолчал, хотя Турецкий был уверен, что ему есть что сказать. И теперь, возвращаясь с экскурсии по заводу, он решил зайти с другого конца. — Как, по-вашему, кто станет генеральным вместо Барсукова? — Татарин, — не задумываясь, ответил главный инженер. — Первый зам, Важнов. Его Татарином все на заводе зовут. За глаза, конечно. — А первым замом? — Коммерческий директор, — последовал такой же уверенный ответ. — А коммерческим директором? — Начальник отдела сбыта. Это все одна команда. — А начальником отдела сбыта? — Не знаю… Найдут кого-нибудь. Свято место пусто не бывает. — А это место — свято? — спросил Турецкий. Главный инженер внимательно на него посмотрел и кивнул: — Да. Турецкий взглянул на часы: — Уже четверть второго! Мои не спешат? Главный инженер тоже посмотрел на свои часы: — Нет, правильно. У него был не «Роллекс». Что-то вроде «Сейки». Хорошие часы, не из дешевых, но совсем не «Роллекс». И Турецкий решился спросить напрямую. И спросил: — Я вижу, вас что-то тревожит. Не поделитесь? Может быть, легче станет? Главный инженер помедлил с ответом. Потом сказал: — Был с полгода назад один случай… не выходит из головы. Один слиток золота вышел с брачком — с маленькой раковинкой. Мастер спросил: переплавить? Я посмотрел, решил: сойдет, раковинка еле заметная. Сказал: отправляйте на склад. На другой день один покупатель, он большую партию брал, потребовал сделать еще один анализ. Хотел убедиться, что золото — действительно, как мы говорим, четыре нуля, всего 0,0001 — одна десятитысячная доля примесей. Я и решил: вот этот слиток и возьмем, а потом переплавим. Но… — Этого слитка на складе не было? — угадал Турецкий. — Да. — А кому-то другому не могли продать? — Нет, других клиентов не было, ни одного. — Понятно… — Вы думаете, за этим что-то есть? — Пока не знаю, — ответил Турецкий. — Как говорит мой знакомый патологоанатом: вскрытие покажет. — А вскрытие будет? — Думаю, этого не избежать. Может быть, не завтра, но обязательно будет. Вы никому об этом случае не рассказывали? — Никому. Только вот вам. — И не рассказывайте, — посоветовал Турецкий. — Спасибо за откровенность. А теперь познакомьте нас с начальником отдела кадров. — У нас не начальник — начальница. — Тем лучше, — сказал Турецкий. — Попробую ее обаять. Главный инженер усмехнулся: — Ее обаяешь!.. Начальнице отдела кадров было за сорок, она словно бы не вмещалась в изящный синий костюмчик и с виду была неприступной как танк. Для начала Турецкий попросил показать список всех руководителей завода и внимательно его просмотрел: не было ни одной прибалтийской фамилии. Может, этот Антон Романович работал раньше, а теперь уволился? Турецкий начал издалека — с самой больной темы для любого кадровика: — У вас большая текучесть кадров? — А с чего ей большой-то быть? — ответила, будто огрызнулась, кадровичка. — Зарплаты у нас хорошие, даже по нынешним временам. Раз в квартал — дивиденды с акций. Обеды бесплатные, из трех блюд. Кто из Иркутска ездит — «Икарус» для тех ходит, к смене и со смены. Тоже бесплатно. От нас и в ранешние времена не шибко бегали, а сейчас и подавно. Работа, говорили было, не волк в лес не убежит. Э! Убежала! Сейчас народишко за свое место зубами держится! — А из руководящего состава кто-нибудь за последние два-три года уволился? — А вам-то зачем это знать? — Вы умеете хранить служебную тайну? — спросил Турецкий. — Конечно! Турецкий обаятельно улыбнулся: — Я тоже. — Ишь ты! Вывернулся! Хитер! — искренне восхитилась начальника и словно бы помягчела: — Ловко! Надо будет это запомнить! — Так как же? — вернул ее к делу Турецкий. — Из руководства? — Она задумалась. — Главный инженер года два назад утонул… — Это я уже знаю. — Начальник техотдела в прошлом году уволился. У него отец помер, мать-старуха осталась одна. И дом большой — под Полтавой. Уехал… Кто еще?.. А, вот! Начальник отдела сбыта. Но тому уже года четыре. Как его?.. Во память стала! — Она открыла дверь в соседнюю комнату: — Девочки, как была фамилия латыша — из отдела сбыта? — Крумс, — подсказали из-за двери. — Правильно, Крумс. Турецкий насторожился. Щелкнуло? — А имя-отчество? — Это помню. Антонас Ромуальдович. Но все звали: Антон Романыч. Неужели щелкнуло? Турецкий все никак не мог поверить в удачу. — Нормальный был мужик, — продолжала начальница, — спокойный, обстоятельный. Но и себе на уме. — А почему уволился? — С Барсуковым полаялся. Не знаю из-за чего. Но тот его турнул. И Татарин за него заступался — Важнов, и коммерческий директор. Но Барсукова было сбить, если он себе что-нибудь в голову взял, — куда там! Так и турнул. — По статье? — По собственному. Но что турнул — факт. Щелкнуло. Щелкнуло! — У вас личные дела хранятся? — А как же? — Она даже обиделась. — Пятьдесят лет. Закон! Человек пенсию начнет оформлять, ему справку о заработке подай — пожалуйста! — Хотелось бы взглянуть на дело этого Крумса. — А это еще зачем? — Вы умеете хранить служебную тайну? — снова спросил Турецкий. — Заколебал ты меня со своими тайнами! Ладно, уговорил. — Она снова выглянула за дверь: — Девочки, принесите мне папочку Крумса! Одна из сотрудниц принесла из архива тощую бумажную папку. Анкета, куцая автобиография, копия трудовой книжки, приказы о поощрениях. Анкета и биография были десятилетней давности — десять лет назад Крумс устроился на этот завод. Крумс. Антонас Ромуальдович. Родился в 1950 году в г. Иркутске в семье служащих. В 1971 году, после армии, поступил в Московский институт народного хозяйства им. Плеханова. В 1976-м закончил. Работал до «Кедра»: иркутская мебельная фабрика — экономист, старший экономист, начальник планового отдела. Городское управление торговли: начальник финансового управления. Потом — «Кедр», начальник отдела сбыта. Женат. Жена: Боброва Елена Сидоровна. Работает заведующей продовольственным магазином. Дети: два сына, 8 и 11 лет. («Теперь им, значит, 18 и 21», — отметил Турецкий.) Член КПСС. Под судом и следствием не состоял. Родственники за границей — нет. Пребывание за границей — не был. Нет. Не состоял. Не участвовал. Не был. Нет. Нет… В архивном деле Турецкий обнаружил еще один документ, не совсем обычный. Это была справка иркутского КГБ о родителях Крумса. «На ваш запрос сообщаем: отец А. Р. Крумса гр-н Крумс Ромуальд Янович и его мать гр-ка Крумс Ильзе Витасовна в 1945 году были высланы из Риги в г. Иркутск. В 1952 году Крумс Р. Я. был арестован и осужден по статье 58 УК РСФСР за контрреволюционную террористическую деятельность на 20 лет лишения свободы с отбыванием в ИТК строгого режима. В 1959 году умер от сердечной недостаточности…» — И вы взяли человека, у которого такие родители, на работу? — поинтересовался Турецкий. — А почему нет? Приняли в партию, — значит, человек проверенный, — ответила кадровичка. — Но запрос все-таки послали? — А как же? Мы должны знать, что за люди у нас работают. И вообще я так считаю: сын за отца не отвечает, — убежденно добавила она. Турецкий усмехнулся: — Вы знаете, чьи это слова? Начальница отдела кадров удивилась: — Как чьи? Это мои слова. — Лет за пятьдесят до вас, в тридцать седьмом, их произнес другой человек. — Это кто ж такой? — Сталин, — ответил Турецкий. — А чо, и правильно сказал. — Сказал-то правильно… «ЧСИР — член семьи изменника Родины». Была и такая формулировка. 1952 год. Режим был еще лютый, но уже дал слабинку. Случись все даже годом раньше, мыкаться бы матери Крумса по лагерям с клеймом «ЧСИР», а самому Крумсу — по специнтернатам Воркуты и Красноярского края. Но Турецкий не стал заниматься политическим просвещением кадровички. Он вернулся к личному делу Крумса: «Проживает по адресу: г. Иркутск, ул. Левобережная, 26». «Квартиры нет. Значит, дом частный». Все. — Спасибо. — Турецкий вернул папку начальнице, спрятал блокнот. — Можно я от вас позвоню? Получив разрешение, набрал телефон паспортного стола. — У вас там должен работать товарищ из Генеральной прокуратуры. Софронов его фамилия. Нельзя ли позвать его к телефону? Услышав «алло» Софронова, спросил: — Как у вас? — Полный нуль. Здесь копать — на неделю. А у тебя? — Есть кое-что. Сворачивайтесь. Ждите меня в прокуратуре. Узнайте, нет ли чего нового о наших делах. — Понял, — сказал Софронов. — Еду!.. Турецкий тепло попрощался с начальницей отдела кадров и стремительно вышел из здания заводоуправления — Мошкин едва поспевал за ним. — В город, — бросил Турецкий водителю. — А с коммерческим директором? — спросил Мошкин. — Вы хотели с ним встретиться. — Некогда. Мы с ним еще встретимся. И думаю — не один раз. На выезде охранник еще раз внимательно изучил документы и пропуска. Потом попросил всех выйти из машины и принялся тщательно ее обыскивать. Он еще не закончил обыска, как стальной щит ворот откатился в сторону и на территорию завода проскользнула белая 31-я «Волга» с водителем — без пассажиров. — Почему вы у него не спросили пропуск? — кивнул Турецкий на «Волгу». — Это — свой, — ответил охранник. — Коммерческий директор. — Его машину на выезде вы также будете шмонать? — Не велено. Начальство. — А докуда считается начальство? Главный инженер — начальство? — Начальство. Только у него нет машины. — Начальники цехов? — Не, это уже не начальство. — Начальник отдела сбыта? — Тоже. — И его машину вы обыскиваете? — Ну, так — положено. Посмотрим маленько… Все в порядке, можете ехать. Еще кое-что прояснилось. Всю дорогу до Иркутска Мошкин молчал, сосредоточенно что-то обдумывая. Когда уже въехали в город, спросил: — Значит, по-вашему, на заводе пованивает? — Пованивает? Да там вонь такая, что в нос шибает. Как из свинарника! Мошкин вздохнул: — А я так не умею с людьми разговаривать. И главного инженера я бы не раскрутил. И эту, бегемотиху из кадров, тоже. — Какие твои годы, научишься! — успокоил его Турецкий. — Главное — молчать умеешь. И смотреть. И слушать… Софронов и Косенков ждали их возле прокуратуры. Софронов сообщил: — «Наружка» доложила: до одиннадцати были в номере, потом вышли, пошлялись по городу, пообедали в кафе «Багульник», в час вернулись в гостиницу. С тех из номера не выходили. И главное: был звонок. Мужской голос. Сказал: все в порядке, можете приезжать. К десяти вечера. Из гостиницы спросили: почему так поздно? Тот, кто звонил, ответил: пусть стемнеет. — Говорил с акцентом? — спросил Турецкий. — Не знаю. Мы саму пленку не слушали, передаю в пересказе. — Во сколько был звонок? — спросил Турецкий. — В 14.15. Что у тебя? — Потом расскажу. Поехали! Левобережная, двадцать шесть, — сказал он водителю. — Это где-то в районе нового универсама, в старом городе. — Сказанули! — удивился водитель. — Левобережная — это на той стороне Ангары. Километров шесть от нового универсама. — То есть как? — переспросил Турецкий. — Верно, — подтвердил Мошкин. — Это даже не Центральный район. Турецкий помрачнел. — Все равно. Гони, — кивнул он водителю. Настроение у него заметно упало. А когда свернули на Левобережную и остановились чуть поодаль от дома номер 26, и вовсе испортилось. Дом был бревенчатый, неказистый, старательно подремонтированный, но явно не такой, в каком — по представлениям Турецкого — мог жить этот Крумс. Дородная хозяйка, появившаяся в калитке, подтвердила самые худшие его опасения. — Крумс? — переспросила она. — Не, таких тута немае. Мы — Проценки. — А Боброва Елена Сидоровна — тоже здесь не живет? — Не. Я ж кажу: мы — Проценки. Погодьте. Боброва? Так мы ж у ней сю хату куповали. И мужик у ней — латыш, видный такой из себя. — Куповали — когда? — Та уж рокив три було. — Три года, — повторил Турецкий. — А они куда переехали? — Того не скажу. Чого не ведаю, того не ведаю. Може, новый дом себе куповали. — Где? — Того не ведаю, — повторила она. — В адресный стол! — бросил Турецкий, вернувшись в «уазик». Софронов скривился, как от зубной боли: — Опять! Увязнем мы в их бумагах! — А что делать? — спросил Турецкий. — Не увязнем. Вчетвером — быстрей. И знаем, кого искать. — Погодите! — вдруг оживился Косенков и даже хлопнул себя по коленке. — Избирком! Голосуй, а то проиграешь! Там должны быть списки — всех. В Думу выборы были, теперь — президентские. Наверняка есть! И фамилии там — по буквам! — Мысль! — сразу врубился Турецкий. — И главное — вовремя! — Вовремя! — Софронов едва не заплакал. — Да где же ты раньше-то был? Полдня потеряли впустую! — Мысль — она не сразу сваливается. Должна созреть, — рассудительно ответил Косенков. В районной избирательной комиссии все дело заняло не больше двадцать минут. «Б». Боброва Елена Сидоровна. Речная, 58. «К». Крумс Антонас Ромуальдович. Речная, 58. — Вот теперь — в точку! — сказал Турецкий. IV Ускользал. Просачивался, как вода сквозь пальцы. Не чувствовал его Турецкий. Не понимал. Спокойный, обстоятельный. Но и себе на уме. Видный. Обычная биография, обычная семья. Что за этим? Не побоялся поссориться с Барсуковым. Из-за чего? Не побоялся — почему? Был начальником финансового управления всей городской торговли, перешел на завод. Почему? Зарплата там могла быть больше. Плюс премии. Но и начальник финансового управления жил не на одну зарплату. Несли. Кого-то отмазал от ревизии, кого-то предупредил, на что-то закрыл глаза. Конечно, несли. Всем несут. Сменил это хлебное и безопасное место на стремную должность начальника отдела сбыта завода, выпускающего платину и золото высшей пробы. Кто его переманил? Чем? Понимал ли, что влезает в смертельно опасную аферу с литием? И не только с литием. Золотой слиток с раковинкой, исчезнувший со склада. Мимо начальника отдела сбыта это пройти не могло. Не мог не понимать. Может быть, понял не сразу, а потом уходить было поздно, да и опасно? Очень опасно. И об этом он тоже не мог не догадываться. История с прежним главным инженером — на его глазах было. Не рыбак, а поехал на Байкал. С неизвестными. На что-то наткнулся и, вместо того чтобы молчать, поделился с кем-нибудь своими подозрениями? Он работал на заводе дольше, чем Юрий Сергеевич, лет семь. За это время вполне мог заметить что-то неладное, даже если занимался только производством, чем и должен заниматься главный инженер. Тоже, может быть, какой-нибудь слиток с раковинкой? Впрочем, когда случилась эта история, Крумс уже по уши погряз во всех темных заводских делах. Обстоятельный. Себе на уме. Маска? А под ней — опасный и осторожный хищник? Или простак, польстившийся на большие деньги? На очень большие. На ошеломляюще большие. Перед таким искусом устоять нелегко. Значит, спать должен плохо. И с дрожью душевной, примеряя к себе, читать Уголовный кодекс. Латыш. «Вот что меня сбивает», — понял Турецкий. Латыш — с этим ассоциировалось что-то голубоглазое, добродушное, по-детски непосредственное. Турецкий не часто сталкивался с латышами, но такое вот представление о них почему-то прочно сидело у него в голове. А если забыть о том, что он латыш? Еврей. Или русский. Или тот же татарин? Картина сильно переменилась. Простаком тут уже и не пахло. Но еврей никогда бы не пошел на открытый конфликт с Барсуковым. А русский? Или татарин? Нет, все-таки латыш. И в его характере был, видно, какой-то предел, переступить через который он не мог. Что еще? Дом. Перед тем как принять окончательный план действий, медленно проехали по Речной мимо дома номер 58 и внимательно его рассмотрели. Улица была богатая — не то что Левобережная. То там, то тут шла стройка. Но и среди добротных особняков, скрытых за высокими заборами, дом Крумса выделялся основательностью и какой-то особенной ухоженностью, что делало его похожим на прибалтийские загородные коттеджи. Кирпичный, наполовину, в два этажа, с высоким цоколем. Двухметровые, как и по всей Сибири, прочные деревянные ворота, кирпичный, фасонной кладки забор, калитка аркой. Да, этот дом был — как «гранд-чероки» Барсукова или «Роллекс» на руке Татарина. Все-таки ускользал. Нельзя было только алчностью объяснить все его поступки. Алчность — само собой. Но было и что-то еще, более глубинное. «Родители?» — подумал Турецкий. Он вспомнил справку КГБ из архивного дела Крумса. После окончания войны депортировали вместе с тысячами эстонцев, литовцев и латышей. А в 1952 году, через два года после рождения Антонаса Крумса, арестовали отца. Двадцать лет — приговор по тем временам обычный. Но не попал под амнистию в 53-м году, не выпустили и после 1956-го. Значит, обвинение было нефуфловое, всплыло что-то действительно серьезное. Что это могло быть? «Лесные братья»? Или 20-я дивизия СС, формировавшаяся в основном из эстонцев, литовцев и латышей? Так или иначе, но в 1959 году Ромуальдас Крумс умер в лагере. И Антонас Крумс не мог этого не знать — наверняка рассказала мать. Что же он почувствовал, когда повзрослел и осознал то, что произошло? «А что бы я почувствовал, если бы узнал, что моего отца сгноили в сталинских и даже в послесталинских лагерях? — спросил себя Турецкий. И сам себе ответил: — Ненависть». Это, скорее всего, почувствовал и Антонас Крумс. Да, ненависть — пусть даже не очень отчетливо осознанная — к советской власти и ко всему, что с ней связано. В том числе и к России, из которой эта раковая опухоль расползлась сначала по одной шестой части суши, а затем разослала свои метастазы и дальше, по всему миру, от Вьетнама до Китая и от Лаоса до Кубы. В том числе — и к ее законам. Она и лежала в основе его поступков. Ненависть и алчность. И конечно же — страх. Ненависть, алчность, страх. Турецкий даже головой покачал: гремучая смесь! И еще подумалось: как же глубоко уходят корни посеянного когда-то зла! Теперь Крумс не ускользал. И можно было думать, что делать дальше. Осмотрев его дом, вернулись в гостиницу. Время торопило, но маленький резерв еще был, и решили, что до встречи с Крумсом нужно попытаться выяснить, чем занимался Гарик со своими спутниками в субботу. Постояльцев в гостинице было немного из-за чудовищных цен (Турецкий даже поежился, представив, как он будет сдавать в бухгалтерию авансовый отчет за командировку), этих троих вполне могли приметить и запомнить. Их действительно помнили. Дежурная по этажу рассказала: поселились около двух часов дня, заплатили за трое суток вперед. Почему обратила на них внимание — не было никакого багажа, даже сумки. Сразу ушли. Вернулись часов в восемь вечера. Очень недолго побыли в номере и вышли. Она спросила: погулять по городу? Ответили: нет, поужинать. Спросили еще: ресторан при «Ангаре» хороший? Она сказала: говорят, хороший. Ужинали действительно в ресторане гостиницы. Одна из официанток сразу вспомнила: да, были. Один смуглый, вроде грузина, двое русских — один повыше, интеллигентный такой, другой пониже — попроще. Пришли примерно в половине девятого, сделали заказ. Ужинали, танцевали с девушками. Ушли во втором часу ночи, когда ресторан закрылся. На вопрос, не отлучался ли кто-нибудь, ответила уверенно: отлучались. В начале десятого, когда она подала горячее, за столом не было низенького, ей пришлось возвращать горячее на кухню. Низенький появился минут через сорок и попросил второе. Когда она принесла, за столом не было смуглого. На вопрос, а где же ваш товарищ, ответили: пошел немного проветриться. Вернулся около часа ночи, почти к закрытию. А перед самым закрытием за столом не было высокого. Не показалось ли ей в их поведении что-нибудь странным? Показалось. Они заказали бутылку молдавского коньяка «Аист», но почти не пили. Только перед самым закрытием допили и взяли еще одну — с собой. Картина стала еще яснее. Значит, действовали все-таки двое. Один из подручных Гарика, что пониже — Петраков, около девяти вышел из ресторана «Ангары», угнал машину от «Бирюсинки» (она находилась в квартале от «Ангары»), оставил ее незапертой (ключей же у него не было) в генеральском поселке, возле коттеджа Барсукова, и на такси или частнике вернулся в город. Около десяти вечера из ресторана исчез Гарик. Примерно в половине одиннадцатого он уже был в «Четверке». Полтора часа прятался за гаражами, ожидая возвращения Барсукова из охотничьего домика. Застрелив его, на красной «девятке» доехал до Иркутска, пересел в машину частника или в такси и около часа ночи снова был в ресторане. Все сходилось. Неясно было только одно: откуда они могли так точно знать топографию «Четверки» и генеральского поселка, в каком из коттеджей живет Барсуков и где его гараж. Гарик мог и раньше бывать в Иркутске. Возможно, бывали и Ряжский, и Петраков — привозили деньги и следили за отправкой груза. Но вряд ли они даже ездили в «Четверку», им просто нечего было там делать. Значит, ездили уже в субботу? У них было достаточно времени для этого: около двух вышли из номера, а вернулись только к восьми. И ездили конечно же не одни. Их обязательно должен был сопровождать кто-то, кто хорошо знает «Четверку» и все заводские порядки. А это мог быть только Крумс. Из гостиницы вернулись в прокуратуру, узнали из рапорта УВД последние донесения «наружки» и службы прослушивания: из номера никто не выходил, им никто не звонил и они не звонили. — Ну, пора! — решил, наконец, Турецкий. — Будем брать Крумса? — спросил Мошкин. — Тогда нужно вызвать оперативников. — Брать? Пока не знаю, — ответил Турецкий. — Сначала нужно на него посмотреть. Взяли из сейфа дежурного еще утром оставленные там, чтобы не таскаться с ними по городу, свои «ПМ» — пистолеты Макарова. Засунув «Макарова» в кобуру под мышкой, Косенков сразу поважнел — словно бы надулся. — Ты хоть стрелять-то умеешь? — с усмешкой спросил Софронов. — С ходу — не очень, — признался Косенков. — А из положения «лежа» вроде бы ничего получается. «Уазик» с водителем оставили метрах в тридцати от дома Крумса и гуськом подошли к калитке. — Звони, — кивнул Турецкий Косенкову. Тот нажал кнопку звонка. Взъярился, гремя цепью, сторожевой пес. Косенков позвонил еще раз. Стукнула входная дверь дома, мужской голос прикрикнул на собаку, из-за калитки спросил: — Кто есть тут? — Вам телеграмма, — ответил, как ему было велено, Косенков. — Бросьте в почтовый ящик. — Вам нужно расписаться. Загремел ключ в замке, калитка открылась. При виде четырех незнакомцев Крумс как бы отшатнулся и хотел захлопнуть калитку, но Софронов, оттеснив Косенкова, уже поставил ногу в дверной проем. — Антонас Ромуальдович Крумс? — спросил Турецкий, хотя никаких сомнений у него в этом не было. Крумс был именно такой, каким Турецкий его себе представлял: рыжеватый, «видный из себя», с круглым, чуть веснушчатым добродушным лицом, с белесыми бровями и ресницами. На нем были домашние брюки и свободный, крупной вязки, свитер. Он уже справился с растерянностью и выжидающе подтвердил: — Это я, так. Турецкий предъявил удостоверение. Назвался: — Старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России Турецкий. — Назвал спутников: — Сотрудник МУРа капитан Софронов. Следователь Мосгорпрокуратуры Косенков. Следователь Иркутской областной прокуратуры Мошкин. Крумс побледнел. Правильнее даже было сказать — обмер. Веснушки высыпали на обескровленной коже его лица — лицо словно бы покрылось рябью. — Можно войти? — спросил Турецкий. Крумс попытался сохранить самообладание, и ему это почти удалось. — А разве я могу вам сказать «нельзя»? Он укоротил цепь, с которой рвалась, задыхаясь от злобы, крупная овчарка, и кивнул в сторону крыльца: — Проходите. — Кроме вас, в доме кто-нибудь есть? — спросил Турецкий. — Никого нет. Так. Сыновья в Москве, учатся. В МГУ. Младший на третьем курсе, у старшего — диплом. — А жена? — Она уехала, в Черемхово. Проведать родителей. Так. Вернется завтра утром. Странно, подумал Турецкий. Человек родился и всю жизнь прожил в Сибири, а акцент есть — все эти «так», еле заметные, но все же заметные, интонационные сдвиги. Неужели сам артикулярный аппарат, какая-то особинка в устройстве голосовых связок уже с самого рождения предрасполагают к акценту? — Вы говорите по-латышски? — поинтересовался Турецкий. Крумс удивился неожиданному вопросу: — Говорю. Конечно. По-латышски я научился говорить раньше, чем по-русски. Матушка всегда говорила со мной только по-латышски. У нас дома все говорят по-латышски, даже жена. Как я могу не говорить по-латышски? Это язык моей родины. «Теперь все понятно», — отметил Турецкий. — Вы считаете Латвию своей родиной? — спросил он. — Как я могу не считать ее своей родиной? Она есть моя родина. — Почему же вы не вернулись, когда возвращение разрешили? — Я был очень молодой. Куда я мог ехать с больной матерью? А потом родились дети. Мне некуда было ехать. Но я надеюсь, что это когда-нибудь произойдет. «Но не так скоро, как тебе хотелось бы», — подумал Турецкий. Из просторной прихожей на второй этаж вела широкая лестница из светлого дерева, покрытого лаком. Одна из дверей — в комнаты первого этажа, другая — на веранду. Посреди обширной теплой веранды с высокими, в двойных рамах, окнами стоял овальный стол, покрытый льняной скатертью, и шесть стульев. Сюда и провел Крумс своих нежданных и нежеланных гостей. Кроме входной, из прихожей, на веранде была еще одна дверь. Турецкий заглянул. За дверью оказалась комната, обставленная, как гостиничный полулюкс: тахта, два кресла, небольшой письменный стол, тумбочка, шкаф. — Это комната для гостей, — объяснил Крумс. — Прошу, садитесь. Они расположились за столом, и веранда сразу стала похожей на загородный ресторан, в который только что зашли продрогшие на весеннем ветру посетители и молча ждут, когда официант оживит напитками и закусками пустой стол. — Я готов слушать, — не выдержал молчания Крумс. — Извините, задумался. — Турецкий внимательно на него посмотрел. — Антонас Ромуальдович, у вас серьезные проблемы, вы это знаете? — Проблемы? Я не знаю этого. — Груз у вас? Он не понял: — Какой груз? — Партия лития. Сто ампул и двадцать капсул. На его лице вновь словно бы вспыхнула рябь. — Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответил Крумс, с усилием выдавливая из себя слова. — С кем вы встречались в субботу во второй половине дня? — Я ни с кем не встречался. — Куда вы с ними ездили? — Я никуда и ни с кем не ездил! — Кому вы звонили сегодня в 14.15? — Я никому не звонил! — Кто приезжал к вам сегодня между тринадцатью и четырнадцатью часами на белой «Волге» тридцать первой модели? — Я не понимаю, о чем вы говорите! — В голосе Крумса явственно прозвучало отчаяние. — Что он вам привез? Крумс молчал. — Кто должен к вам приехать сегодня в двадцать два часа? Что эти люди должны у вас взять? Мертвенная бледность не сходила с лица Крумса. — Гражданин Крумс, вы арестованы. — Турецкий передал ему через стол, через Софронова, постановление об избрании в качестве меры пресечения содержание под стражей — это постановление Турецкий приготовил загодя, еще в гостинице, предвидя возможность такого оборота событий. Крумс внимательно прочитал постановление. Перечитал еще раз. Положил на стол и тут же вновь схватил и впился в него глазами. Турецкий терпеливо ждал. Нужно было дать ему время хоть немного освоиться с этой новой, страшной, неожиданно разверзшейся перед ним действительностью. Если продолжать допрос так же, как Турецкий его начал, вполне можно было вогнать Крумса в ступор, и тогда он будет лишь тупо смотреть, слушать и не понимать услышанного. А Турецкому не нужен был сейчас человек, раздавленный свалившейся на него катастрофой. Ему нужно было, чтобы Крумс владел собой и сумел справиться с ролью, которую Турецкий для него приготовил. 19.30. Через два с половиной часа здесь будут Гарик и его люди. Наконец Крумс оторвал взгляд от постановления на арест и перевел его на Турецкого. В глазах его затеплился слабый огонек надежды. — Здесь не указана статья, по которой меня привлекают. — Не указана, — согласился Турецкий. — Какая там появится статья — это сейчас зависит только от вас. Вы понимаете, о чем я говорю? Крумс не ответил. — Боюсь, Антонас Ромуальдович, вы не совсем ясно представляете, в каком положении оказались. Я помогу вам это понять. Вы, вероятно, думаете, что в постановлении будет поставлена статья 78-я. Контрабанда. От трех до десяти лет. И рассчитываете, что раз вы были не на первых ролях и раньше не имели судимости, суд определит вам наказание если не по минимуму, то и не по максимуму. Может быть, это будет и так А может — совсем по-другому. — Как? — спросил Крумс. — А вот как Статья 89-я или 92-я. Хищение государственного имущества в особо крупных размерах. От пяти до пятнадцати лет. — Но я не расхищал государственное имущество! Я уже больше четырех лет не работаю на заводе! — А раньше? — спросил Турецкий. — По этим статьям срок давности — десять лет. А может быть и совсем скверно, — продолжал он. — Статья 64-я. Измена Родине. — Каким образом я мог изменить Родине?! — Даже если вы считаете своей родиной Латвию, вы сейчас — гражданин России. И на вас распространяется действие всех ее законов. А каким образом… Вы знаете, для чего применяется литий? — Я экономист, а не металлург. — Вы шесть лет проработали на заводе. Неужели ни разу не поинтересовались? Крумс пожал плечами: — Я немного интересовался. Конечно. В черной металлургии. В цветной металлургии. Для получения прочных сплавов. Для научных исследований. Есть много где применяется литий. — В том числе — и для получения трития, — подсказал Турецкий. — А тритий — горючее для водородной бомбы. — Тритий получают из лития-6, — возразил Крумс. — А завод выпускает обыкновенный литий. Литий-7. — Значит, вы все-таки знаете, из чего получается тритий? Немного интересовались? Тогда вы должны знать, что для превращения лития-7 в его изотоп литий-6 нужно всего лишь подвергнуть литий-7 элементарной бомбардировке нейтронами. Антонас Ромуальдович, неужели вы всерьез надеетесь убедить нас в том, что кто-то платил по триста тысяч долларов за партию лития только для того, чтобы студенты Рижского университета могли проводить научные исследования? Упоминание о трехстах тысячах долларов повергло Крумса в смятение. — Так вот, — продолжал Турецкий, не дождавшись ответа. — 64-я статья трактует измену Родине как деяние, среди всего прочего подрывающее обороноспособность нашей страны. И если какой-нибудь недружественный нам режим получает возможность резко повысить свой военный потенциал — а обладание ядерным оружием как раз и повышает этот потенциал, — наша обороноспособность оказывается подорванной. А действия, которые к этому привели, и караются 64-й статьей. Турецкий помолчал и добавил: — Лишением свободы от пяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества. Он еще помолчал и закончил: — Или смертной казнью. Не меньше минуты на веранде царила мертвая тишина. Лишь слышно было, как по Речной проезжают машины да позвякивает цепь сторожевого пса. — Вы… как это… пытаетесь меня запугать. Так. Турецкий взорвался: — Да на кой черт мне вас запугивать! Я просто пытаюсь вдолбить вам, что такова трактовка вашего преступления. И если на ней будет настаивать прокурор, суд не сможет не принять ее во внимание. Это что, шутки: Россия снабжает Каддафи сырьем для ядерного оружия? Вы думаете, судебные органы закроют на это глаза? Крумс угрюмо молчал, словно замкнулся. Он будто бы постарел — сразу лет на двадцать. — Предпочитаете отмалчиваться, — подождав, заключил Турецкий. — Ваше право. Сейчас мы проведем обыск и найдем литий, куда бы вы его ни спрятали. И тогда уж — не обессудьте. — Он обернулся к Мошкину: — Иван Степанович, вызывай оперативников. — Приказал Софронову и Косенкову: — Пригласите понятых — кого-нибудь из соседей. Мошкин, Софронов и Косенков поднялись со своих мест. — Подождите! — проговорил Крумс. — Прошу, сядьте. — Он перевел тяжелый взгляд на Турецкого. — Вы сказали: если на такой трактовке будет настаивать прокурор. А может — так, что не будет? — Конечно, может, — ответил Турецкий тоном человека, которому осточертела пустопорожняя болтовня. — При определенных условиях. — Какие есть эти условия? — Для начала вы откровенно ответите на все наши вопросы. А потом… В Уголовном кодексе есть статья 38-я. Называется: «Обстоятельства, смягчающие ответственность». В вашем случае это «чистосердечное раскаяние или явка с повинной, а также активное способствование раскрытию преступления», — процитировал Турецкий по памяти. — Это ваш единственный шанс. — Вы так можете сделать, что будет — явка с повинной? — Это не слишком соответствует действительности, но — сделаем. — Вы это обещаете мне твердо? Турецкий подтвердил: — Да. Я даю вам свое слово. И он намерен был это слово сдержать. Крумс еще помолчал и сказал: — Спрашивайте. Наконец-то приехали. Турецкий не стал терять времени — его оставалось все меньше. Но все-таки начал издалека. — Десять лет назад вы перешли из управления торговли на завод «Кедр». Почему? Зарплата там была больше? — Так. Цветмет. Больше. Почти в два раза. — Кто вам предложил эту работу? — Коммерческий директор. — Он вас знал? — Мы вместе учились. В «Плехановке». Он был на два курса старше. Так. Земляки. Можно сказать — дружили. — Кстати, — отвлекся Турецкий. — Вы пять лет учились на очном в Москве. Кто вам помогал? — Жена. Она сказала: заочное образование — не есть образование. Она помогала. Это было ей не так легко. Конечно. — У вас хорошая жена. — Так, — подтвердил Крумс. — Очень хорошая. Друг. — Вернемся к делу. Почему коммерческий директор предложил эту работу именно вам? — Им нужен был свой человек. Пришел Барсуков. Менял команду. — Коммерческий директор — человек Барсукова? — Так, да. Он его привел. И других, всех. Через год были на заводе все — его люди. — Коммерческий директор сказал вам, что будут побочные доходы — кроме зарплаты? — Он не сказал так. Он сказал: не пожалеешь. Я спросил: какие дела? Он сказал: вникнешь. Так. — И вы вникли. Что это было — платина, золото? — Да. — В чем заключалась ваша роль? — Мне говорили, сколько взять со склада. И чего. Я брал, отдавал. — Кто говорил? Коммерческий директор? — Так. Редко — сам Барсуков или первый зам. — Важнов? — Он, да. Важнов. — Как создавалась неучтенка? — Это не были мои дела. Я мог только догадываться. Двойная бухгалтерия. Когда поставили компьютеры, стало — там. — Кто подменял данные в компьютерах? — Я думаю, зять Важнова. Начальник отдела компьютерного обеспечения. Его посылали в Америку. Учиться. Так. — Сколько вы получали за участие в этих делах? — Не столько много. Сначала — одну тысячу рублей, две тысячи. Потом — доллары. Триста, пятьсот. — В месяц? — уточнил Турецкий. Крумс подтвердил: — Так. — Из-за чего вы поссорились с Барсуковым? — продолжал Турецкий. — Почему он вас выгнал? — Однажды он срочно летел в Москву. Коммерческий директор был в отпуске. Барсуков вызвал меня, приказал: два слитка платины, принести ему. Так. По триста граммов. Неучтенка оформлена не была. Я сказал: не могу. Вдруг — ревизия. И мне — тюрьма. Он сказал: не будет никакой ревизии. Я сказал: не могу, нет. Он стал кричать: такие кадры ему не нужны. Я сказал: дайте письменное распоряжение, тогда я все сделаю. Он сказал: подавай заявление. И выгнал меня из кабинета. Так. — Вы были в курсе всех его дел… — Всех — нет. Некоторых, — возразил Крумс. — Пусть некоторых, — согласился Турецкий. — Он не боялся, что вы откроете рот? — Он знал, что я буду молчать. Боялся? Нет. Он ничего не боялся. Турецкий отметил, что эту фразу он слышит уже не в первый раз. — Когда он заставил вас уволиться, поставки лития уже шли? — Да. — Через вас? — Да. — Барсуков не пытался вывести вас из дела? — Пытался, так. Приходил от него человек, угрожал. — Коммерческий директор? — Нет, начальник заводской охраны. Требовал, чтобы я передал ему свои связи. Я сказал: нет. Я сказал: вы можете меня убить. Тогда вы не сможете продавать литий. Вы не будете знать кому. — После этого вас оставили в покое? — Нет. Он приходил еще два раза. Я говорил: нет. Больше не приходил. Давно. — Тогда вы и получили разрешение на хранение огнестрельного оружия и купили кольт? — Так. — Этот кольт сейчас у вас? — Так. В спальне. — Сдайте его капитану Софронову. В сопровождении Софронова Крумс вышел и через несколько минут вернулся. Софронов положил перед Турецким револьвер. Турецкий внимательно его осмотрел, заглянул в ствол. Оружие было вычищено, но в барабане три гнезда были пустые, и от кольта исходил очень слабый, но все же уловимый запах гари. Турецкий уже не сомневался, что именно из него был убит Барсуков. Но как кольт попал к Гарику и каким образом он снова оказался у Крумса? Турецкий вспомнил рассказ официантки о том, что к моменту закрытия ресторана за столиком оставались только двое: смуглый и низенький. А высокого, Ряжских, не было. Он, очевидно, и вернул оружие Крумсу. Значит, они не только попытались создать себе алиби, рассчитывая, что исчезновения Петракова и Гарика из ресторана никто не заметит, но и сразу же избавились от кольта. — Вы знаете, что в ночь с субботы на воскресенье был убит Барсуков? — Так. Знаю. — Об этом вам рассказал коммерческий директор, когда привез литий? — Так, да. — Вы отдавали свой кольт Тугаеву? — Я не знаю, кто есть Тугаев. — Его зовут Гарик. — Гарик — да, знаю. Отдавал. Они сказали: нужен, на всякий случай. Они знали, что у меня есть кольт. Я не знаю откуда. Откуда — это Турецкий знал. Кто-то из них — Гарик, Ряжский или Петраков — звонил в отдел регистрации огнестрельного оружия. И тоже представился: из прокуратуры. — Зачем вы отдали кольт? Вам угрожали? — Они бы меня убили. — Они угрожали убить вас? — Нет, так не говорили: убьют. Но я знал, что убьют. — Вы не побоялись сказать человеку Барсукова «нет», а здесь испугались? — Да, так. Это очень опасные люди. Они есть беспредел. Такие люди пишут слово «мораль» через «а» и без мягкого знака. «Насчет морали я бы на твоем месте не очень распространялся», — подумал Турецкий. — Они вернули кольт ночью, поздно, — продолжал Крумс. — Привез высокий. Было половина второго ночи. Сказал, что не понадобился. — Но вы догадались, что понадобился? Крумс кивнул: — Да. — Антонас Ромуальдович, только этого вам и не хватало! Из вашего кольта убили Барсукова. Баллистическая экспертиза докажет это без всякого труда. И если бы мы не знали настоящего убийцу, вам нелегко было бы отделаться еще и от этого обвинения! Минутку! — остановил себя Турецкий. — Как они могли вас убить? Порвалась бы связь с заводом. — Нет, — возразил Крумс. — Они уже знали фамилию коммерческого директора. — Кто им ее назвал? Крумс сказал: — Я. — Так. Это становится очень интересным, — констатировал Турецкий. — Давайте отмотаем пленку немного назад. Как на вас вышел покупатель лития? Когда это было? При каких обстоятельствах? — Это было примерно шесть лет назад. На завод приехал из Риги один человек. Он покупал немного серебра для фирмы «Каххар». Что это за фирма, не знаю. Я потом стал понимать, что немного серебра — только предлог. Попасть на завод. Ему нужно было не серебро. Мы познакомились. Я был рад человеку с моей родины. Я пригласил его домой, в гости. Потом он пригласил меня в ресторан. Мы говорили по-латышски. Он сказал, что у меня сибирский акцент. Я сказал, что у него тоже акцент. — Какой? — спросил Турецкий. — Не знаю. Польский. Может, нет. Немецкий. Не могу точно сказать. Он был не похож на латыша. Высокий, темный. Так. — Его звали Гунар? — Вы знаете и про Гунара? — Да. Но сейчас нам хотелось бы послушать вас. Что он вам предложил? — Предложил, да. Он сказал, мы были в ресторане, есть человек, которому нужен литий. Я сказал: это очень трудно. Он сказал, этот человек готов платить за небольшую партию триста тысяч долларов. Это были хорошие деньги. Очень, да. Я сказал, что поговорю с кем надо. Я поговорил с коммерческим директором. Он пошел к Барсукову. Пришел, сказал: сделаем. Смогли сделать только через две недели. Столько лития нельзя было взять сразу. Гунар ждал. Деньги у него были с собой. Месяца через четыре он позвонил из Риги. Примерно, да. Спросил, когда ему можно приехать. Я сказал: через две недели. Он приехал. Так. — За грузом приезжал только Гунар? — Нет. Потом стал приезжать другой. Молодой, в красивых очках. — Кириллов? — Так Потом снова приехал Гунар, привез Гарика. Сказал: теперь будете работать с ним. — Когда это было? — спросил Турецкий. — Около пяти лет назад. Латвия стала независимой. Уже была граница. — Как передавали груз и получали деньги? — Груз привозили ко мне домой. — Коммерческий директор? — Да. Потом ко мне приходил человек от Гарика. Смотрел груз, отдавал деньги. Потом я отвозил груз в аэропорт. Он следил. Потом он сообщал в Москву, какой рейс нужно встречать. Так. — Кому вы передавали деньги? — Коммерческому директору. Ему домой. — Сколько вы получали за каждую партию? — Три процента. — И только-то? — удивился Турецкий. — Когда меня уволили, я сказал: пять. — И Барсуков согласился? — Так. Он не знал моих связей. Тогда ко мне пришел начальник охраны. — Как распределялись остальные деньги? — Точно не знаю. Думаю, больше половины брал Барсуков. Много больше. Коммерческий директор пожаловался однажды: ненасытный, как крокодил. Да. «Не слабо! — подумал Турецкий. — Да еще платина, золото. «Гранд-чероки» — копейки. Мог вполне покупать «роллс-ройсы» и менять их раз в три месяца!» — Саша, время, — напомнил Софронов. — Сейчас заканчиваем, — кивнул Турецкий и вновь обратился к Крумсу. — В субботу после двух к вам приехал Гарик со своими людьми. О чем они с вами говорили? — Сначала я помню плохо. Расспрашивали про завод: кто, что. Я был очень потревожен. Я был уверен, меня убьют. Я так чувствовал, да. Смерть — вот, тут. Потом они перераздумали. Я тоже чувствовал. Спрашивали очень подробно. Как вы. Спросили, есть ли у меня надежные люди. Я сказал: нужно подумать. Гарик спросил: не хочу я вернуться на завод? Я сказал: нет свободного места. Он спросил: а если будет? Я сказал: Барсуков меня не примет. Никогда, так. Гарик сказал: а если мы его уговорим? Я сказал: если уговорите, почему нет? — И они его уговорили. Что было дальше? — Они попросили показать им «Четверку». Посмотрели завод, снаружи. Посмотрели генеральский поселок, долго, да. Где живет Барсуков, где его гараж, какая машина. В это время Барсуков вышел из дома и уехал. Я сказал: в баню поехал. Это все знали. Вернется часов в двенадцать. Они переглянулись. Я это заметил, так. — Ну-ну? — поторопил Турецкий. — Потом приехали ко мне домой, они взяли кольт и уехали. Потом, ночью, высокий привез кольт. Да, все. 20.15. — Антонас Ромуальдович, вы должны написать заявление на имя генерального прокурора о явке с повинной. И подробно изложить то, о чем нам рассказали. И еще. Вы должны помочь нам. Это и будет то, что называется активным содействием в раскрытии преступления. — Что я должен сделать? — спросил Крумс. — Когда приедут Гарик и его люди, вы должны встретить их как ни в чем не бывало. Сможете? — Я постараюсь. Очень. — Где вы их принимали? — Здесь. — Сюда и проводите. Попросите показать деньги, пересчитаете их. — Я всегда считаю, да. Только не все — по пачкам. — Так же сделаете и сегодня. Они захотят увидеть груз. Где он у вас? — В прихожей. В стенном шкафу. — Отлично. Вы скажете: сейчас принесу. И выйдете в прихожую. Все. Остальное мы сделаем сами. Вы хорошо поняли? — Так. Я понял все хорошо. — Главное — не волнуйтесь. И ничего не бойтесь. Дом будет оцеплен, оружия у них нет, а мы будем рядом. Через час подготовка к операции была закончена. Прокурорский «уазик», милицейский фургон с забранными решетками окнами и «Жигули», на которых приехали вызванные Мошкиным три опытных оперативника, загнали в глухой переулок. Два оперативника укрылись за углом дома — чтобы сразу блокировать входную дверь. Софронов, Мошкин и третий оперативник нашли удобное место за дверями, ведущими в холл первого этажа, а Косенкова загнали на второй этаж и велели не высовываться до конца операции. — Стрелять — только в случае крайней необходимости! — предупредил Турецкий. — Они нужны нам живыми. Для себя он облюбовал гостевую комнату. Он не намеревался принимать участие в аресте, это было дело оперативников. А уж ввязываться в перестрелку, если бы она вдруг возникла, и вовсе не имел права, в этом случае из следователя он превращался в свидетеля и отстранялся от дела. Даже присутствие его в гостевой комнате, из которой хорошо было слышно все, что будет происходить на веранде, было нарушением правил. «Но, в конце концов, вся наша жизнь — сплошное нарушение правил», — нашел себе оправдание Турецкий и плотно прикрыл за собой дверь гостевой комнаты. Дом затих. Лишь долго не могла успокоиться овчарка, чуявшая присутствие во дворе чужих людей. Наконец и она унялась. 21.50. К дому Крумса подъехала машина. Хлопнули дверцы. Машина уехала. Звонок. Взвилась на цепи и захрипела в яростном лае собака. Крумс спустился с крыльца и открыл калитку. Притаившийся за дверью комнаты для гостей Турецкий услышал, как стукнула дверь, ведущая из прихожей на веранду. Обширное пространство веранды, до этой минуты безмолвное, заполнилось шумом от присутствия в нем нескольких человек: шаги, поскрипывание половиц, стук передвигаемых стульев. — Как самочувствие, дорогой? — весело спросил Гарик — Что-то вид у тебя неважный. В чем дело, Антон Романович? — Немножко сердце, — услышал Турецкий ответ Крумса. — Бывает. Так. К перемене погоды. — Какое сердце? Не может сейчас быть никакого сердца! У нас такие дела, а ты говоришь — сердце! — Это не есть очень серьезно. — А вот это хорошо, — одобрил Гарик. — Не есть серьезно — так, Антон Романович, есть правильно… Говоря это, Гарик пересек веранду и открыл дверь комнаты для гостей. Турецкий отступил вглубь и вжался спиной в стену за шкафом. Не заметив ничего подозрительного, Гарик закрыл дверь и вернулся к столу. — Груз у тебя? — Так, — подтвердил Крумс. — Сначала — деньги. — Деньги так деньги, — согласился Гарик. — Выкладываем, ребята. «Так и есть — рассовали по карманам», — отметил Турецкий. — Считай, дорогой, — предложил Гарик. — Пачки можешь не проверять. По пять косарей — банковская упаковка. Некоторое время на веранде было тихо, потом Гарик спросил: — Все в порядке? — Так, — подтвердил Крумс. — Теперь — груз. — Сейчас принесу. Крумс вышел в прихожую и прикрыл за собой дверь. А когда она снова открылась, на пороге стоял, скрестив на груди руки и прислонясь плечом к дверному косяку, Олег Софронов. — Ну что, дорогой? — словно бы доброжелательно спросил он у Гарика. — В огурцах ты понимаешь, в помидорах понимаешь. Так ты и в литии, оказывается, немножко понимаешь? Он вскинул «Макарова». — Стоять! Ни с места! Вы арестованы! Не опуская оружия, он отступил в сторону. Его место в дверях тотчас же занял Мошкин. В руках у него был «ТТ». — Не двигаться! Руки за голову! Никто и не рассчитывал, что эта троица сдастся без сопротивления. Но то, что произошло, оказалось для участников операции полной неожиданностью. Вместо того чтобы рвануться к двери, Гарик рысью взлетел над столом, оттолкнулся от столешницы и, уже в воздухе развернувшись, вышиб спиной двойную раму веранды и вывалился во двор. Услышав звон стекла, Турецкий выскочил из гостевой комнаты и метнулся следом. В тот же миг Петраков отработанным ударом ногой в грудь выбил Мошкина из дверей и прорвался в прихожую, но тут был перехвачен оперативниками и через считанные секунды лежал лицом в пол, с заломленными за спину руками. Лишь высокий, Ряжских, оцепеневший от неожиданности, покорно дал надеть на себя наручники. Между тем Гарик перемахнул через двухметровый забор, разделявший дворы. Турецкому удалось одолеть преграду лишь со второй попытки. Он увидел, как Гарик взмыл над вторым забором, таким же двухметровым, и понял: тут его не достать. Он ринулся на улицу. Но калитка была заперта. Пока Турецкий возился с засовами, Гарик, выскочив на Речную уже из третьего двора, успел отбежать метров на пятьдесят, и расстояние между ним и Турецким быстро увеличивалось. «Уходит! — с отчаянием подумал Турецкий. — Уходит!..» И тут прозвучал выстрел. Стрелял Косенков. Скатившись при первых звуках команд с лестницы, он заглянул на веранду, увидел зияющую дыру в раме и устремился на улицу, в огиб ошалело сидящего на полу Мошкина, перепуганного Крумса и копошащихся над Петраковым оперативников. Фигура Гарика была отчетливо видна на фоне ярко освещенного универсама, возле которого стояло несколько машин припозднившихся покупателей. Не раздумывая, Косенков плюхнулся на схваченную вечерним морозцем землю, поставил локти в упор, как на учебных стрельбах, поймал на мушку Гарика и, задержав дыхание, плавно нажал на спуск. Выстрел взбеленил всех собак в округе. У Гарика словно бы подломилась нога. Он с размаху рухнул на асфальт, но тотчас вскочил и побежал дальше, сильно прихрамывая. «Теперь не уйдешь! — подумал Турецкий и поддал сколько было мочи, чувствуя, что у него вот-вот выскочит из груди сердце. «Курить надо меньше! — обругал он себя. — И пить тоже!.. Все равно не уйдешь!» Но на этот раз удача была на стороне Гарика. Она явилась ему в виде водителя красного 41-го «Москвича», который завел двигатель, но не спешил отъехать: высунувшись из машины, вглядывался в темный коридор улицы, пытаясь понять, что там происходит. Поравнявшись с «Москвичом», Гарик рывком вышвырнул водителя на асфальт, вскочил на его место и дал полный газ. Машина быстро ушла от универсама и, взвизгнув колесами, скрылась за поворотом. Турецкий рванул обратно. Добежав, из последних сил, до милицейского «жигуленка», приказал: — Передать дежурному по городу: немедленно перехватить красный «Москвич» сорок первой модели. За рулем — преступник. Фамилия — Тугаев. Приметы: тридцать лет, смуглый, в джинсах, в черной кожаной куртке, ранен в правую ногу. Номер машины не разглядели. Перекрыть все выезды из города, сообщить на вокзал и в аэропорт! Только тут он позволил себе перевести дух. Возле калитки Крумса стояли Софронов, Мошкин и Косенков и оживленно, с не схлынувшим еще возбуждением, обсуждали случившееся. — Все-таки ушел! — сообщил Софронов Турецкому, будто Турецкий этого не знал. — Ничего, далеко не уйдет. Ну что, Иван Степанович, оплошал маленько? — спросил Турецкий, выслушав рассказ о том, что произошло в доме в его отсутствие. — Дак кто ж думал! — смущенно отозвался Мошкин. — Прыгучий, гад. Как блоха! — В другой раз будешь думать. — Дак уж точно — буду. — А как я его? — спросил Косенков. Его прямо распирало от гордости. — Я же говорил, у меня из положения «лежа» лучше всего выходит! — «Лучше всего»! — передразнил Турецкий. — Если не считать того, что был приказ не стрелять. — А я не знал. Вы же отправили меня наверх. — А то, что ты теперь не следователь, а свидетель — об этом ты не подумал? — хмуро спросил Турецкий. — Я обязан отстранить тебя от дела. — Ну и отстраняйте! — буркнул Косенков. — По крайней мере, у нас есть теперь шанс, что он не уйдет. — Пошли в дом! — кивнул Турецкий. На веранде их ожидали немного пришедший в себя Крумс и оперативники. На полу, у стены, сидели Ряжских и Петраков, скованные наручниками. Турецкий кивнул оперативникам: — Этих — в следственный изолятор. Иван Степанович, поезжай с ними. Оформишь арест. Завтра допросим. — В чем нас обвиняют? — спросил Ряжских. — В соучастии в убийстве генерального директора АОЗТ «Кедр» Барсукова. — Я не имею к этому никакого отношения! — запротестовал Ряжских. — Разберемся, — пообещал Турецкий. — Меня вы тоже арестуете? — спросил Крумс, когда арестованных увели. Турецкий подумал и сказал: — Нет. — Будете проводить обыск? — Нет. Софронов и Косенков с недоумением на него посмотрели. — Антонас Ромуальдович, побудьте немного на кухне, — обернулся Турецкий к Крумсу. — Нам нужно с товарищами кое-что обсудить. — Да, конечно, — закивал Крумс и вышел. — Мы в самом деле не будем его брать? — переспросил Софронов. — В самом деле. — И обыскивать не будем? — Не будем. — Но он может скрыться, — предупредил Софронов. — Да куда он скроется! — Может перепрятать валюту, — сказал Косенков. — Переправит с женой к какому-нибудь дальнему родственнику в Черемхово — ищи! — Не исключено, — согласился Турецкий. — Но нам придется на это пойти. Он объяснил: Крумс — мелкая рыбешка, а нужен — завод. Там — акулы. Даже если Крумс припомнит отдельные эпизоды хищения платины и золота, подтвердить его показания другими уликами будет невозможно. Их нужно брать с поличным. А для этого Крумс должен вернуться на завод и отслеживать всю неучтенку. У начальника отдела сбыта есть такая возможность. Когда наберется достаточно фактов, можно будет проводить аресты и обыски. Обыскивать сейчас дом Крумса — значит, вызывать понятых. Старый город — почти деревня, ничего не скроешь. Могут пойти слухи и дойти до «Четверки». — А это нам совершенно не нужно, — заключил Турецкий. — Значит, нужно будет отдать и это? — кивнул Косенков на пачки долларов, рассыпанные по столу. — Да. Он должен передать их коммерческому директору — так, как делал всегда. Мы перепишем номера купюр. И если найдем при обыске — от такой улики не отопрешься. — А если они успеют потратить? — спросил Косенков. — Не успеют. Что-то да останется. Интересно, как ты сумеешь потратить сотню тысяч баксов за полтора-два месяца? — А если вывезут за границу? — А вот за этим мы будем следить. — Ты уверен, что Крумс будет на нас работать? — поинтересовался Софронов. Турецкий кивнул: — Да. У него нет выбора. Пригласили Крумса. Выслушав Турецкого, он, не раздумывая, согласился на все условия. — Вот мы к чему-то и пришли, — констатировал Турецкий. — А теперь — к делу. Переписывать номера трех тысяч стодолларовых купюр закончили уже за полночь. Каждые полчаса Турецкий подходил к телефону и звонил оперативному дежурному. Следов Гарика не обнаруживалось. «Никуда не уйдет!» — убеждал себя Турецкий. V Но Гарик ушел. Он понимал, что все менты в городе уже поставлены на уши. Поэтому, проехав всего несколько кварталов, свернул в темный переулок и бросил там так выручивший его «Москвич». Правую ногу сверлила жгучая боль, штанина джинсов набрякла от крови. Доковыляв до какой-то стройки, Гарик свернул за забор и ощупал рану. Пуля прошла по икре, чуть пониже колена, навылет, рассекла связки, но кость вроде бы была цела. Сбросив куртку и рубашку, он разорвал майку на полосы и туго перетянул рану. Стало немного легче. Теперь нужно было выбираться из города. Выйдя на ярко освещенный проспект, он высмотрел невзрачный «жигуленок» и поднял руку. Машина с готовностью остановилась. Вытащив из кармана, тяжелого от баксов, несколько пятидесятитысячных «деревянных», Гарик сунул их, не считая, водителю. — В аэропорт местных линий. Быстро! Водитель пересчитал. Было восемь бумажек. Четыреста штук. Для полунищего Иркутска, где и десять тысяч почитались за деньги, сумма выглядела более чем внушительной. Гарик сел на заднее сиденье. Когда приблизились к посту ГАИ, возле которого выстроилась, ожидая проверки, целая вереница легковых машин, пригнулся — втиснулся между сиденьем и спинками передних кресел. Пронесло. Как он и рассчитывал, гаишники и омоновцы даже не тормознули «жигуленок», идущий без пассажиров. Водитель заметил, что голова Гарика исчезла из зеркала заднего вида, но предпочел не задавать никаких вопросов. Только предупредил — когда уже отъехал от поста: — На местных линиях сейчас не летают. Ночь. Летный день кончился. — Езжай, дорогой, езжай! — сквозь зубы ответил Гарик. Боль в ноге, поначалу слегка утихшая, возвращалась волнами. Водитель умолк. Он прибавил газу, мечтая лишь об одном: поскорей избавиться от этого странного и чем-то опасного пассажира. «На местных линиях сейчас не летают». В этом и была единственная надежда Гарика: так, как водитель, могли рассуждать и менты. Может быть, они вовсе не вспомнили о местных линиях, а если даже и вспомнили, могли не обеспокоиться: летный день закончился с наступлением темноты. Похоже, его надежде суждено было оправдаться: на площадке перед одноэтажной стекляшкой аэровокзала не было ни одной милицейской машины. Все было тихо. Лишь десятка полтора пассажиров дремали в жестких креслах зала ожидания. На ярко освещенном летном поле выстроились в ряд безропотные работяги «АН-2», чуть поодаль стояло несколько машин поновей — «АН-24» и «ЯК-40». Этим самолетам ночь была не помеха. Отпустив машину, Гарик со служебного входа проник в аэровокзал, отыскал в коридоре табличку с надписью: «Начальник смены» и без стука открыл дверь. За письменным столом сидел здоровенный, средних лет мужчина в форменном кителе «Аэрофлота» и, позевывая, смотрел телевизор. Гарик прохромал к телевизору, выключил его, потом подошел к столу и положил перед начальником смены тугую пачку долларов. — Пять штук. Нужно в Красноярск. Срочно. Начальник смены ошарашенно посмотрел на доллары, потом на Гарика, снова на доллары и снова на Гарика. Наконец проговорил не слишком уверенно: — Какой сейчас Красноярск? Ночь. Где я возьму экипаж? И керосина нет. Гарик выложил еще пачку. — Десять. Через полтора часа в воздух поднялся внерейсовый «ЯК-40» с единственным пассажиром на борту и еще через полтора часа приземлился в Красноярске. Здесь Гарик пересел на ночной транзитный рейс, следовавший из Владивостока. В 1.30 по Москве, вернув пассажирам четыре часа поясного времени, самолет прибыл в Домодедово. Ключи от серой «шестерки», оставленной на платной стоянке, были у Гарика, но он понял, что машину вести не сможет: боль в ноге становилась все сильнее. Скорчившись на заднем сиденье такси, он добрался до Плющихи и позвонил в квартиру Марата. Марат не спал. Увидев Гарика на пороге, он мгновенно понял: провал. Но расспрашивать сразу не стал, провел Гарика в кабинет и усадил на диван. В кабинете, кроме него, были Николай и Ашот, которому Гарик передавал все дела, когда ему случалось уехать. При виде Гарика, волокущего раненую ногу, Николай и Ашот тревожно переглянулись. — Ну! Рассказывай! — потребовал Марат. — Нас накрыли. Менты. Врача бы мне. — Потерпи, вызовем. Как было дело? Выслушав прерывистый — из-за приступов боли — рассказ Гарика, Марат уточнил: — Менты — местные? — Нет. Один — московский. — Что?! — Марат помертвел — так было, когда он узнал, что Родригес и Сильвио оставили «жигуленок» у его дома. Ему понадобилась вся его воля, чтобы взять себя в руки. — Точно? — Точно, — подтвердил Гарик. — Я его узнал. Он был в «Руси». Когда ты стрелял. Ментовский капитан. — Уверен? — переспросил Марат. — Не мог обознаться? — Нет. Он сам напомнил. Врача, Марат! — Сейчас. Вызываем. Марат взглядом показал Ашоту и Николаю на дверь. Все трое вышли. Через минуту вернулись. Николай и Ашот перевели Гарика в квартиру Николая, находившуюся дверь в дверь с квартирой Марата, уложили в гостиной на тахту. Николай сноровисто вспорол штанину джинсов, отодрал от раны полоски майки. Гарик застонал. — Терпи-терпи! Сейчас перевяжем и сделаем укол. От боли. Потом приедет врач. — Говоря это, Николай наложил на рану ватный тампон, смоченный спиртом, и туго забинтовал ногу. Тем временем Ашот набрал в одноразовый шприц какую-то жидкость из пузырька, закатал Гарику рукав и ввел иглу в вену. Гарик еще минуты три стонал, потом затих. Ашот и Николай вернулись в кабинет Марата. На его вопросительный взгляд Николай кивнул: — Все в порядке. Марат долго молчал, потом тяжело, исподлобья, посмотрел на подручных. — Серой потягивает, а? Не чувствуете? — спросил он. — Какой серой? — не понял Николай. — Из преисподней… Ну, что скажете? Николай и Ашот промолчали. Но Марат и не ждал ответа. Постепенно к нему вернулась способность трезво и ясно думать. А подумать было над чем. Провал Гарика и его людей в Иркутске — эта новость была, конечно, не из приятных, но, если все взвесить, совсем не катастрофическая. Петраков не сразу расколется. Ряжских — этот может быстрее. Но они не смогут вывести ментов на него, доказательств у них нет никаких, а догадки и предположения в суде ничего не стоят. Через этого Крумса менты наверняка вышли на завод. Даже если всех там повяжут — это и к лучшему. Придут новые люди, а с новыми людьми легче договориться. Менты не смогут сидеть на заводе вечно. Пусть месяц, два, даже три, а потом обязательно уберутся — у них других дел по горло. Придется Аббасу погодить с бомбой. Ничего, пусть постоят, зато потом будут платить за каждую партию по «лимону», а то и по два. Гораздо хуже было то, что груз попал в руки ментов, а точнее — что он не попал к нему, к Марату. Это резко обостряло ситуацию с Аббасом. Очень резко. И трудно было что-нибудь так, с ходу, придумать. «Ладно, с Аббасом — потом», — отодвинул от себя Марат проблему, не имеющую пока никакого решения. Его сейчас гораздо больше волновало другое. Московский мент. И может быть, не один. Вот это действительно было почти катастрофой. Почти — потому что Гарик вывернулся и успел все рассказать. Теперь, когда Марат знал, что произошло в Иркутске, положение казалось не таким уж и безнадежным. Если бы не знал — тогда да, полный финиш. Как они могли вычислить Гарика? На литий их мог вывести этот звереныш, Вадим. Ему не удалось убрать Марата руками Родригеса и Сильвио, или как их там, он вполне может попытаться сделать это руками милиции. Переслать документы, настрочить анонимку. Вряд ли он рискнет объявиться там самолично. На нем — трое в санатории, Сергуня. Чего ради ему и здесь подставляться? И потом — у него груз. Вряд ли он отдаст его ментам. Скорее всего — попытается выйти на Аббаса и загнать ему литий. Пол-«лимона» баксов — это и для Марата не баран накашлял, а для Вадима подавно, он таких бабок и в глаза никогда не видел. Как он может выйти на Аббаса? Гунар — труп. Кириллов, почти наверняка, — тоже. Впрочем, Гунара Вадим и не знал, а Кириллова видел лишь мельком, у Домского собора. А ведь может, вдруг понял Марат. Тунисский флаг на посольском лимузине этого жирного самовлюбленного индюка. Не мог, сволочь, на обычной машине приехать. Нет, ему надо было показать, какой он значительный человек. Вадим мог, конечно, не обратить на флаг внимания. Но это — вряд ли. Не тот он человек, чтобы пропускать такие подробности. А значит — может найти и Аббаса. Для этого нужно всего лишь прилететь в Ригу и провести день у тунисского посольства. «А, черт! Только этого мне и недоставало!» — подумал Марат. Но если все так просто, чего же Вадим ждет? Таможня, понял он. Там, конечно, есть кадры, которые за пачку «гринов» пропустят целый грузовой самолет, а не то что какую-то коробку с литием. Но эти связи не устанавливаются за один день, для этого нужно время. От незнакомого человека они даже «лимон» не возьмут — побоятся ловушки. В том, что Вадим еще не связался с Аббасом, у Марата не было ни малейших сомнений. Не далее как в минувший понедельник в его «семерке» раздался звонок. Звонивший представился: — Я от человека, с которым вы встречались у Домского собора. У меня есть для вас сообщение. Где и когда я могу вас увидеть? Договорились: в два у «Детского мира». — Как я вас узнаю? — спросил Марат. — Я сам к вам подойду. Я знаю номер вашей машины. Марата кольнуло: откуда? Могли сказать Сильвио или Родригес: он, не подумав, показал им свою «семерку». Выходит, пасли? А иначе — как они могли узнать, где Марат живет? По номеру машины? Нет. Она была куплена по доверенности, и человек, продавший ее, эмигрировал в Германию. Николаю пару раз показалось, что за ними увязался хвост. Проверились. Нет. Выходит, все же пасли? И очень умело? Едва Николай притормозил у «Детского мира», как от толпы отделился сухопарый, лет сорока человек в сером костюме. Лицо у него было со смуглотой, но не такой, как у Гарика или Ашота, скорее — с темнотой, как очень слабо разведенная черная тушь. Марат пересел на заднее сиденье и открыл незнакомцу дверь. Когда тот оказался в машине, Николай тронулся с места и влился в плотный поток «Москвичей», «Нив» и расплодившихся за последние годы иномарок. Посланец Аббаса начал без предисловий: — Господин аль-Аббас проанализировал ситуацию и имеет сообщить вам следующее. У него нет оснований для полного доверия к вам, тем не менее он решил предоставить вам еще одну возможность. На этот раз — последнюю. В течение ближайших трех суток вы должны передать груз его людям. Если этого не произойдет, господин Аббас будет вынужден принять все необходимые меры. Марат обозлился. Он с минуты на минуту ждал звонка из Иркутска, и угроза, явственно прозвучавшая в бесстрастном голосе курьера, его нисколько не испугала. — Осточертел мне ваш Аббас с этим грузом! — ответил он, не сумев сдержать раздражения, и тут же понял: правильно, так и нужно с ним разговаривать. Нужно хамить. Если человек хамит — значит, чувствует свою силу. А сила — это было единственное, что Аббас уважал. — То он берет, то не берет! У меня что, других дел мало? Нет сейчас моего человека на таможне! — Когда он будет? — Когда будет, тогда и будет! — отрезал Марат. — Я сам позвоню Аббасу. И скажу, когда нужно встречать груз. — Нет, на этот раз все должно быть по-другому, — бесстрастно возразил курьер. — Вы должны будете доставить груз не до таможни, а в саму Ригу. Ваш человек позвонит из гостиницы по известному вам телефону, к нему приедут. — А это еще с чего? — вполне искренне возмутился Марат. — Уговор был — до таможни! — Господин Аббас больше не намерен рисковать своими людьми. Проблему с рижской таможней вам придется решать самому. Господина Аббаса не интересует, каким образом вы это сделаете. Но груз должен быть в Риге. — Да пошел бы он — знаешь куда? Будет мне диктовать! Индюк надутый! Испугал! Мы и не таких видали! — Я буду вынужден поставить господина Аббаса в известность не только о смысле ваших слов, но и об их тоне, — предупредил курьер. — Да сколько влезет! — бросил Марат. — Мне больше нечего вам сообщить. На том и расстались. — Ну, ты даешь! — только и сказал Николай, когда курьер вышел из машины возле метро «Парк культуры» и скрылся в оживленной толпе. Марат заметил, как за ним скользнули два парня из команды Гарика — за час до встречи с курьером Марат позвонил Ашоту и приказал установить слежку за человеком, который сядет в его машину возле «Детского мира». Они провели курьера до тунисского посольства, о чем тут же доложили Марату. Но он и без них об этом догадывался. Трое суток, отпущенные Аббасом, — это немного снимало остроту ситуации. Но возникло новое дело: рижская таможня. Марат вызвал к себе Ашота. Вместе с ним и Николаем начали соображать, как из этого выкрутиться. Николай подсказал: — Грошев. — Правильно, Грошев, — сразу согласился Марат. Это был выход. Начальник Регионального управления по борьбе с организованной преступностью. Генерал милиции. Кому в голову взбредет обыскивать его чемодан? Повод для его поездки в Ригу — лучше не придумаешь: задержание в Москве международных террористов, прибывших именно из Риги. Естественно, что Грошев решил обсудить это происшествие со своим латышским коллегой. Его будут встречать высокие чины из службы безопасности, а возможно — и сам министр. Все-таки очень высокий гость. И рижским таможенникам придется умыться. Да они даже и не подумают шмонать такого человека, как Грошев. Совки. Как и наши. Холуйское почтение к должности — в самих генах. Обсуждая это и попутно — другие дела, просидели до ночи. Время от времени Марат нетерпеливо посматривал на аппарат сотового телефона «Билайн», перенесенный из «семерки» в квартиру. В любую минуту из Иркутска мог позвонить Гарик и сообщить номер грузового рейса, с которым литий отправился в Москву. Но вместо звонка появился сам Гарик. «Менты, московские», — вернулся Марат к тому, что сейчас тревожило его больше всего. Даже если ментам настучал Вадим, он не мог знать, что Гарик и его люди улетели в Иркутск. Никак не мог. Значит, за его машиной следили? А раз следили за Гариком, могли следить и за ним, Маратом. Так кто же его пас? Менты? Или люди Аббаса? А может — и те, и те? «Был в «Руси». Ментовский капитан», — вспомнил Марат слова Гарика. Значит, менты пасли его, как минимум, с пятницы? Сегодня понедельник, уже вторник. Выходит, четыре дня? Может, и сейчас где-то в переулке таится неприметная машина или даже две и кто-то из-за угла наблюдает за окнами квартиры Марата? Он почувствовал себя, как голый на осеннем ветру. А тут еще этот Гарик! — Нужно уходить! — подвел Марат итог своим размышлениям. — Сегодня же! — На дно? — спросил Николай. — На дно? Нет. На дно мы всегда успеем. Рано еще на дно!.. Отходной вариант был разработан задолго до этого и лишь ждал своего часа. Была незасвеченная квартира в одном из старых домов в районе Таганки, на набережной Москвы-реки. Она была обставлена так же, как и нынешняя квартира Марата. И так же — дверь в дверь — было подготовлено жилье и для Николая. Документы тоже были готовы. Хорошие документы, комар носа не подточит. Паспорта были куплены еще года три назад у двух московских алкашей, которые затем бесследно исчезли. Сначала переклеили фотографии в паспортах, затем обменяли их на подлинные, новые — в связи с утерей. Марат превратился из Рогожина в Геннадия Иосифовича Погодина, а Николай — в Егора Павловича Колкова. Марату не очень понравилось еврейское отчество, но с этим пришлось примириться. Обсуждение плана, как оторваться от ментовской «наружки», не заняло много времени. В расчет взяли вариант, что вести «семерку» Марата будет не одна, а две машины. Когда все детали были уточнены, Ашот уехал готовить дело. — Будет хвост, — предупредил его Марат. — Оторвись. — Сделаю, — успокоил его Ашот. Хвост он обнаружил сразу — едва выехал на Садовое кольцо, пустынное в этот предутренний час. За несколько кварталов позади назойливо маячили подфарники ментовской «наружки». Ашот не стал испытывать судьбу. Он оставил свою голубую «восьмерку» возле хорошо знакомого ему дома неподалеку от Крымского моста, вошел в подъезд и через минуту вышел из черного хода в переулок, выводивший на Большую Пироговку, поймал частника, утюжившего словно бы вымершие улицы в поисках случайного пассажира, и был таков. Когда оперативники, выждав, рискнули заглянуть в подъезд, они обнаружили черный ход. Но было уже поздно. План, разработанный Маратом, Николаем и Ашотом, удался как нельзя лучше. Покрутившись с полчаса по ожившим с наступлением рабочего дня улицам, Николай засек машины милицейской «наружки». Как и предполагал Марат, их было две: одна шла впереди, другая сзади. Николай спустился на набережную Москвы-реки. У одного из переулков, выводящих с набережной на Садовое, выждал, пока передняя машина минует переулок, и круто свернул в него. Задняя машина пошла следом. Но не успела она проехать и двух десятков метров, как из развороченного стройкой двора выкатился «МАЗ» с прицепом, наглухо перекрыл проезд и к тому же заглох. Пока растерянный молодой водила, обложенный крепким матом оперативников, заводил свой «МАЗ» и осаживал назад, «семерка» Марата растворилась в потоке машин, запрудивших Садовое кольцо. Заподозрив неладное, оперативники кинулись назад, к стройке. «МАЗ» стоял во дворе, но водилы и след простыл. Объявленный розыск уже через час дал результат: «семерку» нашли перед входом в Центральный парк культуры и отдыха. Вся радиоаппаратура из нее была вынута. Когда начальнику второго отдела МУРа Яковлеву доложили об исчезновении Марата, он едва не застонал от досады. Не мешкая, получил в Генпрокуратуре ордер на проведение обыска в квартирах Марата и Николая и на мебельном складе фирмы «Эллада». Замок на стальной двери Марата пришлось вырезать автогеном. Обыск не дал ничего: квартира была тщательно вычищена, в ванной чернела горка пепла от сожженных бумаг. Дверь квартиры Николая поддалась легче. В гостиной на тахте обнаружили труп Гарика. Судмедэксперт определил: смерть наступила около трех часов ночи. Вероятная причина смерти: сильная передозировка героина. Склад «Эллады» тоже был пуст. «Где же его искать?» — напряженно думал Яковлев. Если залег на дно — не найти. Если же попытается продолжать дела — наверняка под другим именем — может и обнаружиться. Оставалось надеяться только на это. Между тем Марат, оставшись наконец один, дал волю своим чувствам. Квартира была просторная, светлая, окна выходили не на глухой кирпичный торец соседнего дома, а на Москву-реку с бегущими по ней белоснежными речными трамвайчиками и тихоходными баржами. Но Марату было не до того, чтобы любоваться прекрасным видом. Ночные тревоги, оттесненные на время событиями минувшего утра, обрушились на него с утроенной силой. Он чувствовал, как неумолимо сжимается вокруг него кольцо смертельной опасности. Это было не кольцо — петля. Он выскользнул из нее. Надолго ли? Любое движение — и на его шее вновь окажется волосяной аркан. Выхода не было. Утратив всякую способность к здравомыслию, Марат тупо мыкался по гостиной, как старый лев по клетке вольера. Тошнотворно воняло серой. Из углов наползали шипящие гады. Полыхал адский огонь. Глумливо ухмылялись козлоподобные черти. Выход был только один: уйти в глухое подполье. Но даже и теперь, загнанный в угол, он не допускал такой возможности. Это для него было равносильно смерти. Пискнул пейджер. На дисплее высветился телефонный номер. Он начинался на «558» — ближнее Подмосковье. Марат набрал этот номер, прямо из квартиры — телефон был наверняка чистым. Хмуро бросил, не ожидая ничего хорошего: — Слушаю! — Мы их нашли! — раздался в трубке возбужденный голос одного из парней, которые круглосуточно следили за квартирой Вадима. — Кого? — не понял Марат. — Семью Вадима! Они под Калязином! Марат даже не стал спрашивать, как им это удалось. — Что делать — знаете? — Все знаем. Едем. Вернемся — сразу же позвоним! Марат положил трубку. Исчезла серная вонь. В свете яркого солнечного дня растаяло адское пламя. Словно бы втянулись в светлые стены шипящие твари. Наконец-то и ему улыбнулась удача. Марат подошел к окну. Вид был действительно прекрасный: негде было пристроиться снайперу. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ I Москва жила обычной своей жизнью, теплые по-летнему дни сменились черемуховыми холодами, по телевизору все чаще мелькали предвыборные ролики и «круглые столы»: Брынцалов лобзался с Жириновским, решительно рубил рукой воздух посвежевший и точно бы очнувшийся от зимней спячки Ельцин, ронял весомые, как пули, слова невозмутимый, словно монгольский идол, генерал Лебедь. И мало кто знал, что параллельно этой жизни идет другая: напряженная, полная опасностей, и смерть в ней так же обычна, как рейсовый автобус или утренняя чашка кофе. Остаток субботы, воскресенье и понедельник Вадим провел в Генеральной прокуратуре, давая показания следователю из бригады Турецкого, внимательно перечитывал текст, подписывал каждую страницу. В понедельник просидели почти до двух часов ночи, но записать всю информацию все равно не успели. Договорились, что Вадим приедет и во вторник. Он уже выходил из квартиры, когда раздался телефонный звонок. Три звонка. Пауза. И еще восемь. Это могли быть только Меркулов или Петрович — больше никто этого телефона не знал. После восьмого звонка Вадим взял трубку. Звонил Петрович. — Что-то случилось? — спросил Вадим, сразу почуяв неладное. — Даже не знаю, как тебе и сказать. Может, случилось. Может, нет. Только я решил тебе позвонить. — Ну-ну! — поторопил Вадим. — Понимаешь, встретил я сегодня почтальоншу. Спросила про тебя. Я сказал: уехал куда-то. А она говорит: ему телеграмма. Тебе то есть. Ладно, говорит, брошу в почтовый ящик. Ну, телеграмма и телеграмма. Я как-то сразу не дотумкал. А потом схватился: что за телеграмма? Вернулся домой, заглянул в твой почтовый ящик — никакой телеграммы там не было. Вадим похолодел. Он как чувствовал: что-то должно произойти — слишком спокойными были минувшие дни. Вот и произошло. — Дальше! — попросил он. — Ну, я пошел на почту, заставил найти копию, — продолжал Петрович. — От твоей Риты была телеграмма. Дорогой Вадим, здесь, мол, нам очень хорошо, только по вечерам холодно, привези для Аленки свитер и какую-то там кофту. И подпись: твоя Рита. — И все? — И все, — подтвердил Петрович. — Оно бы и ничего, но там стояло, откуда телеграмма: Калязин, почтовое отделение Выселки. — Когда это было? Телеграмму — когда принесли? — Да с час назад… Думаешь — беда? — Может быть… Вадим бросил трубку и выбежал из дома. «Запорожец» завелся с пол-оборота. Вадим выбрался на Алтуфьевское шоссе и устремился к кольцевой. Он сказал Петровичу: может быть. Но знал это уже наверняка. Да, это была беда. «Дорогой Вадим! Твоя Рита! Чертова идиотка! — с отчаянием думал он, лавируя между еле ползущими, как казалось ему, машинами. — Свитер! Кофту! Купить не могла, дура набитая!» Это было не очень-то справедливо: он же ее ни о чем не предупредил. Но Вадим не мог сдержать резкого раздражения. На кольцевой он включил турбонаддув. «Запорожец» рванулся так, что Вадима вжало в сиденье. На ста тридцати он придержал машину. Для пробы он выжимал на ней и сто шестьдесят, но ни дорога, ни сама машина, хоть и с усиленной подвеской, не были приспособлены для такой скорости. На форсированном режиме «Запорожец» пил бензин, как лошадь воду. «Нужно заправиться, — понял Вадим. — Потеряю еще минут пятнадцать». Но он потерял гораздо больше. Уже на подъезде к повороту на Ярославское шоссе он воткнулся в плотную пробку и пришлось ползти, переключаясь с первой передачи на вторую, а то и вовсе останавливаясь. И когда, заправившись, он выскочил на Ярославку, разрыв между ним и людьми Марата был уже не меньше двух с половиной часов. Вадим прикинул: если они выехали тотчас же, как только взяли телеграмму из его почтового ящика, — а в этом Вадим не сомневался, — значит, уже подъезжают к Калязину. А ему до Калязина было 180 километров. Даже если они потеряют какое-то время, расспрашивая, где эти Выселки, а потом разыскивая деревню, в которой Вадим поселил своих, опередить их наверняка не удастся, как бы он ни гнал свой «запор». Сколько времени у них на это уйдет? Почтовое отделение Выселки. Скорее всего, это где-то очень недалеко от Жабни, километрах в трех, не больше. В самой деревне не было магазина, а в Выселках наверняка был, Рита пошла за хлебом или чем-то еще, по пути увидела почтовое отделение и решила дать телеграмму. Не свитер для Аленки ей был, конечно, нужен. И не кофта. Телеграмма была — как протянутая для сближения рука. Видно, пачка баксов в руках Вадима так потрясла ее воображение, что она потеряла всякое представление о реальности. После семи лет развода — о каком, к черту, сближении могла идти речь! Сколько деревень обслуживало это почтовое отделение Выселки? Пять? Семь? Десять? Если десять — был небольшой шанс успеть. Деревни там, правда, были маленькие — в один порядок, по два-три десятка домов. И не нужно было обходить все дома: каждый новый человек был на виду, и про дачников из Москвы мог рассказать первый встречный. Но все-таки шанс был. И Вадим прибавил газу. Калязинскую колокольню, возвышавшуюся над хмурой от ветра водой, он миновал, лишь мельком взглянув на нее. Минут через двадцать уже был у поворота на глинистый проселок, ведущий к Жабне. Здесь заглушил двигатель и вышел из машины. На перекрестье асфальтовой дороги и проселка над грязью и кучами навоза торчало несколько длинных приземистых строений животноводческой фермы. Возле крайнего из них на бревне сидели два скотника — один пожилой, второй помоложе — в резиновых сапогах и замызганных донельзя ватниках. Они приканчивали бутылку «Столичной», закусывая жмыхом, позаимствованным из коровьей кормушки. Вадим по грязи пробрался к ним и вежливо поздоровался. — И тебе не болеть, — отозвался пожилой и на всякий случай убрал бутылку. — Не подскажете, где почтовое отделение Выселки? — Отчего не подсказать? Там вон! — кивнул пожилой в сторону Жабни. — А много там деревень? — Много ль? Сейчас скажу. Парашино, Жабня, Мамонтовка, Сергеево… — Родники, Клячкино, — подсказал молодой. — Верно. И сами Выселки. «Семь», — подсчитал Вадим. Уточнил: — Выселки — на реке? — Нет, они на отшибе. Деревни — те на Жабне, а Выселки — нет. «Значит, шесть». — А не видели случайно — не проезжали здесь машины с московскими номерами — двое «Жигулей»? Молодой покачал головой: — Не приметилось. — Почему, проезжали, — возразил пожилой. — Ты как раз в продмаг на Кольке-трактористе угнал, а я стоял, курил. Они и подъехали. Только не две машины, а три. Два «жигуля» и этот, джип. Синий такой. Видная машина. И тоже, как ты, про Выселки выспрашивали. — Когда это было? — Тому часа два, не меньше. — А много людей было в машинах? — В «Жигулях» — по двое, а в джипе — один. — Назад не проезжали? — Назад — нет, — уверенно ответил пожилой. — Мы уж тут с час отдыхаем, приметили бы. Вадим вернулся к «Запорожцу». Шесть деревень — три машины. Проскочили в Выселки, в почтовом отделении узнали про деревни. По две деревни на машину. Два часа. Выше крыши. «Успели, — понял Вадим. — И может быть, уже едут назад». Как быть? Двинуться навстречу? Но что он сможет — один против пятерых, наверняка — с пушками? Даже если бы у него было оружие — бесполезно. День. Ночью он, может, и рискнул бы. Опять же — если бы был хотя бы «ТТ». Ждать их здесь и увязаться следом? Но дорога до Калязина была пустынна — заметят. Значит, нужно ждать у выезда на Ярославское шоссе и попытаться довести до места. Вадим развернулся и поехал обратно. За мостом остановился и вылез из «Запорожца». Долго смотрел на неохватный водный простор и белый перст калязинской колокольни. В распахнутом над ним небе проплыл к северу журавлиный клин. Вадим проводил его взглядом, негромко произнес: — Господи, помоги мне! И он не знал, к кому взывает: к суровому иудейскому Яхве или к православному Иисусу Христу. Свернув на Ярославское шоссе, Вадим спрятал «Запорожец» за павильоном автобусной остановки, достал из багажника канистры и доверху, под завязку, залил бензобак. И только он успел захлопнуть крышку багажника, как мимо него просвистели три машины, идущие с дальним светом фар, хотя было только начало пятого и дорога была ярко освещена чуть склоняющимся к закату солнцем. Одна «шестерка» шла впереди, за ней — синий джип «судзуки», сзади его прикрывала вторая «шестерка». Стекла джипа были затемнены, Вадим ничего не смог сквозь них разглядеть, но был уверен, что Аленка, мать и Рита — там, в джипе. Они, наверное, и взяли джип потому, что знали: мать в инвалидной коляске. Вадим записал номера машин и поспешил следом. Колонна шла агрессивно, под сто двадцать, сгоняя сигналом и светом фар оказавшиеся на пути легковушки. Километров пятнадцать Вадиму удавалось держаться за ними метрах в ста, не приближаясь, но и не упуская из виду. Но шоссе становилось все оживленнее, освободившееся за колонной пространство тут же заполняли согнанные из левого ряда «Волги» и «Жигули», разрыв между колонной и его «Запорожцем» увеличивался с каждой минутой. Вадим рискнул: включил турбонаддув, вырвался вперед и повис на хвосте у задней «шестерки», рассчитывая, что водитель не обратит на него внимания. Но он обратил. Что-то сказал пассажиру, тот обернулся назад и начал всматриваться в странный «запор», который держался за колонной как приклеенный при скорости больше ста двадцати километров в час. Потом в руках у него появилась черная коробка, блеснула антенна. «Уоки-токи» — видно, между машинами была связь. Пассажир что-то сказал, выслушал ответ и убрал антенну. «Шестерка» начала притормаживать с явным намерением оттереть машину Вадима к обочине. Вадим сбросил скорость и ушел в правый ряд. «Шестерка» повторила его маневр. Впереди очень кстати показался пост ГАИ. Вадим затормозил и остановился. «Шестерка» некоторое время медленно ехала в правом ряду, потом прибавила скорость и ушла вдогонку джипу. Вадим открыл дверцу. — Где здесь ближайшее отделение милиции? — спросил он у гаишника. Тот показал: — Направо, на первом светофоре еще направо. Вадим свернул в Ярославки. И, уже свернув, подумал, что связь с Москвой могла быть и на посту ГАИ. Но возвращаться не стал. Плутать, к счастью, не пришлось. Через десять минут он взбежал по ступенькам отделения милиции и сразу оказался в дежурной части. Комната была перегорожена надвое деревянной стойкой и стеклянной рамой с полукруглым окошком в ней. Дверь в дежурку была приоткрыта. Не раздумывая, Вадим вошел. — Эй, сюда нельзя! — окликнул его дежурный, капитан милиции. — Вон — окошко! Вадим не обратил внимания на его слова: — Немедленно свяжите меня с заместителем Генерального прокурора России Меркуловым! — приказал он. — Быстрей, капитан, быстрей! Дежурный с изумлением на него посмотрел: курточка, кепарик, здоровенный фингал на лбу, заклеенный пластырем. — А кто ты такой? — спросил он. — Моя фамилия Костиков. — Ну и что? А моя — Мелешин. Вадим взбеленился: — Я из израильской контрразведки Моссад. И если вы сейчас же не дадите мне связь с генералом Меркуловым, завтра у вас будет не четыре звездочки, а три! Дежурный слегка офонарел. Он был немолод, немало повидал за годы службы, но с таким сталкивался впервые. И не столько смысл услышанного, сколько убежденность, прозвучавшая в словах Вадима, заставила его подчиниться. По спецсвязи он вышел на Москву, оператор соединил его с Генеральной прокуратурой. — Докладывает дежурный райотдела капитан Мелешин, — назвался он. — Товарищ генерал, у меня тут человек. Требует связи с вами. Говорит — из израильской контрразведки Моссад. Его фамилия… Как? Немедленно передать трубку?.. Слушаюсь!.. — Дежурный протянул телефонную трубку Вадиму. — Говорите! — Что случилось, Вадим Николаевич? — раздался в трубке голос Меркулова. — Что за цирк вы там устраиваете? Мы вас ждали еще утром. — Потом все расскажу. Срочно прикажите перехватить три машины на Ярославском шоссе. Две «шестерки» цвета светлый беж и синий джип «судзуки». Запишите… — Вадим продиктовал номера машин. — Пять человек. Вооружены. По джипу не стрелять. В нем — заложники. Две женщины и ребенок. Минут через пятьдесят они будут у кольцевой. — Ваша семья? — сразу понял Меркулов. — Да. — Как они нашли? — Потом, Константин Дмитриевич! Потом! Времени — ни минуты! — Понял. Сейчас же позвоню начальнику МУРа Федорову. Все сделаем!.. — Спасибо, капитан. — Вадим вернул трубку дежурному. — Вы и вправду из Моссада? — спросил тот. Вадим хотел сказать, что он пошутил, но в глазах капитала были такое изумление и живейший, по-детски непосредственный интерес, что Вадим не стал его разочаровывать. — Правда, — хмуро кивнул он и вышел. Капитан вышел вслед за ним. Когда он увидел, в какую машину садится этот человек из Моссада, брови у него и вовсе полезли вверх. Вадим уехал, а капитан еще долго стоял на крыльце и озадаченно качал головой. «Ну, дела! Моссад. На ушастых «запорах» ездят, командуют Генеральной прокуратурой… Что же это за времена такие настали?!» За щитом, сообщавшим, что до МКАД осталось 800 метров, Вадим сбавил скорость и стал внимательно осматриваться по сторонам. Никаких следов засады не было. «Значит, уже взяли», — с облегчением подумал он. И взяли чисто, без пальбы. Иначе здесь еще толпилась бы кучка зевак, обсуждающих недавнее — не больше получаса назад — происшествие. Но, миновав кольцевую и поравнявшись с постом ГАИ, насторожился: по обе стороны шоссе, наполовину перекрытого шлагбаумами, стояли омоновцы в бронежилетах и с автоматами и пристально осматривали каждую проезжающую машину. Почему-то Вадиму это очень не понравилось, но он только позже сообразил почему. У проходной Генеральной прокуратуры Вадим столкнулся с Турецким и Косенковым. Они были в плащах, с дорожными сумками в руках. Увидев Вадима, Турецкий обрадовался: — Как дела, Вадим Николаевич? Ты к Меркулову? Пойдем. А мы только что из Иркутска. Новостей — вагон. Тебе тоже интересно будет послушать. Вадима интересовало сейчас совсем другое, но он не стал возражать. Меркулов поднялся из-за стола и молча пожал руки вошедшим. Лицо у него было тяжелое, хмурое, под глазами — мешки. Сказывались полубессонные ночи и напряжение минувших дней. На тревожный вопрос, сквозивший во взгляде Вадима, Меркулов отрицательно покачал головой: — Пока не докладывали. «И не доложат», — понял Вадим. Из звонка Турецкого Меркулов уже знал о том, что произошло в Иркутске. Сейчас его интересовали подробности. — Давайте по очереди, — предложил он. — Сначала — ты, Александр Борисович. Потом я. А дополнит картину Вадим Николаевич. Доклад Турецкого был не слишком кратким, но точным, как протокол. Несмотря на сдержанность, все же чувствовалось, что его еще не оставило возбуждение от удачного и главное — быстро проведенного дела. — Петракова и Ряжских отправят к нам спецтранспортом. Софронов остался в Иркутске — контролировать ситуацию. Дело Барсукова нужно будет взять из областной прокуратуры. Соединим с делом об убийстве Осмоловского. Вроде бы все, — закончил Турецкий. Меркулов уточнил: — Когда производили арест Тугаева, Ряжских и Петракова, сказали, что вы из Генпрокуратуры? — Нет. — А мог Гарик узнать, что вы из Москвы? Турецкий задумался: — Пожалуй, мог. Олег Софронов допрашивал его как очевидца убийства, совершенного возле «Руси». Когда Марат прикончил своих кадров. Впрочем, вряд ли. Мог узнать, а мог и не узнать. Не знаю. — Но скорее — узнал. Поэтому Марат и ушел, — подытожил Меркулов. — Как — ушел? — поразился Турецкий. — А вот так… Меркулов рассказал о том, что за эти дни произошло в Москве. Когда он упомянул о контакте Марата с человеком из тунисского посольства — этот контакт зафиксировала «наружка», — Турецкий перебил: — Но, может, он ушел не от нас, а от людей Аббаса? — А «наружку» он чью отсек — Аббаса? — Откуда он знал, кто его пасет? — возразил Турецкий. — Вполне мог решить, что это люди Аббаса. — Хотелось бы в это верить, — отозвался Меркулов. — Но оснований для этого мало. Турецкого неприятно задело, что Меркулов, всегда радовавшийся любому успеху своих сотрудников, на этот раз никак не прореагировал на его рассказ об иркутском расследовании. Он спросил: — Константин Дмитриевич, было что-то еще? Меркулов кивнул: — Да. Произошли действительно еще два события, которые даже на хладнокровного, привыкшего ко всяким неожиданностям Меркулова произвели самое гнетущее впечатление. В ночь с понедельника на вторник, примерно как раз в то время, когда Гарик добрался до квартиры Марата, возле ресторана «Русь» были застрелены два молодых оперативника, следивших за трансформаторной будкой со складом оружия. Стреляли сзади, метров с семидесяти, из винтовки с оптическим прицелом и прибором ночного видения. В кустах сирени, где прятался снайпер, нашли две гильзы от немецкого «зауэра». Возможно, винтовка была снабжена и каким-то глушителем: ни люди на посту ГАИ, ни сторож «Руси» выстрелов не слышали. Сторож слышал шум проезжающего грузовика, но не обратил на него внимания. Смена, появившаяся у «Руси» в восемь утра, обнаружила убитых. Все оружие, боеприпасы и наркотики из трансформаторной будки исчезли. Второе событие произошло уже днем, во вторник. Оперативники МУРа, следившие с чердака соседнего дома за квартирой на Комсомольском проспекте, куда Гарик перед отлетом в Иркутск заезжал за деньгами, заметили в необитаемой до тех пор комнате какое-то движение. Они осторожно поднялись на четвертый этаж, потрогали дверную ручку. Квартира оказалась незапертой. В комнате под криво висящим ковром обнаружили сейф, вмурованный в толстую кирпичную стену. Дверца сейфа была приоткрыта, а сам сейф пуст. Под наблюдением были не только окна квартиры, но и подъезд. Никто из посторонних в дом не входил, а жильцов оперативники уже знали. Поднявшись на шестой, последний, этаж, они увидели, что дверь, ведущая на чердак, взломана. Было совершенно ясно, что те, кто забрал все из сейфа, проникли в подъезд через чердак и тем же путем ушли. И ясно было, что они знали или догадывались о слежке. — Такие-то вот дела… — Меркулов обернулся к Вадиму. — Что у вас, Вадим Николаевич? Когда Вадим закончил свой рассказ, в кабинете воцарилось молчание. Меркулов взял трубку, набрал номер дежурного: — Это Меркулов. От наших с Ярославки есть что-нибудь?.. Понял, спасибо. Ничего нет. Может, свернули в Подлипки или в какую-нибудь Перловку? И только тут до Вадима дошло. — Куда вы отправили группу захвата? — спросил он у Меркулова, хотя и не сомневался в ответе. — Отправил начальник МУРа. По моей просьбе. Как вы и сказали — на Ярославское шоссе, к посту ГАИ на въезде в Москву. — Вы его не возьмете, — помолчав, убежденно сказал Вадим. — Кого? — спросил Турецкий. — Марата. — Почему ты так думаешь? — Потому что вы и все ваши люди — совки. У Марата тоже совки, но все-таки не такие. Вадим перевел взгляд на Меркулова. Глаза у него были… «Как у больной собаки», — подумал Меркулов. Но голос звучал твердо: — Константин Дмитриевич, вы напоминаете мне человека, который ищет под фонарем кошелек. Его спрашивают: а где потерял? Там, в кустах. А почему здесь ищешь? А здесь светло. Конечно, они могли свернуть в Подлипки или в Перловку. Но я уверен: они свернули на кольцевую. Кольцевая — это же уже Москва! Вы даже не дали себе труда об этом подумать! Они шли прямо к вам в руки. И вы их упустили! — Откровенно говоря, со мной очень давно никто так не разговаривал, — заметил Меркулов. — Но может, как раз и пришло для этого время? — Послушай, Вадим Николаевич, — вмешался Турецкий. — Тебе не кажется, что ты слегка зарвался? Вадим повернулся к нему: — А вы, вероятно, чувствуете себя героем? — Не героем. Но нашу работу совковой не назовешь. Да, Гарик ушел. Но мы вышли на Крумса и взяли Ряжских и Петракова. Всего за два дня. — Вы и сейчас рассуждаете, как совок! Гарик ушел, но вышли на Крумса и взяли Ряжских и Петракова. Нет, Александр Борисович, не так. Вы вышли на Крумса, взяли этих двоих, но — вот здесь нужно ставить «но»! — но Гарика выпустили. И он сообщил обо всем Марату. И Марат исчез. И теперь будет в сто раз осторожней! Вы провалили всю операцию! Неужели вы до сих пор этого не понимаете? От такого чудовищного обвинения Турецкий только развел руками: — Ну, знаете!.. — Сколько людей задействовано в подготовке операции? — спросил Вадим. — Много, — уклонился от прямого ответа Меркулов. — Теперь понятно, почему у вас проколы. И их будет все больше. А потом пойдет и утечка информации. Если уже не пошла. — К операции привлечены только самые надежные люди, — заметил Меркулов. — За всех вы ручаться не можете. И дело даже не в том, что кого-то купит Марат. Вы передержали ситуацию. Ваши люди перегорели. — К операции все готово. Мы можем начать ее в любой момент. И начнем, как только найдем Марата. — Вы его не найдете, — убежденно сказал Вадим. — Найдём, — возразил Меркулов. — Он не залег на дно. А значит — найдем. Чуть раньше или чуть позже. — К тому времени вся ваша подготовка пойдет насмарку. Люди не могут постоянно быть в напряжении. На это Меркулову нечего было ответить. На него замыкались все звенья тщательно подготовленного дела. И он сам чувствовал: слишком большой размах, общая обстановка уже с трудом поддавалась контролю, и чем дольше все длится, тем больше вероятность провалов. Он ждал лишь сообщения из Иркутска — там было последнее звено, связывавшее Марата с убийством профессора Осмоловского и его лаборантки. Когда же сообщение пришло, было уже поздно: Марат исчез. — Можно от вас позвонить? — спросил Вадим. Меркулов подвинул к нему городской телефон. Вадим набрал телефон Петровича. На работе его уже не было. Но домашний номер ответил. — Это я. Узнали? — спросил Вадим. — Конечно, узнал. Как у тебя? — Не очень. Мою квартиру пасут? — Да. Двое. Может, мне их задержать? — предложил Петрович. — За что? — Ни за что! Для установления личностей. А потом передам известному тебе человеку, пусть с ними поработает. — Ни в коем случае! — предостерег Вадим. — Не лезьте вы в это дело. Ни в коем случае! — повторил он. — Ну, раз ты так говоришь — не буду, — согласился Петрович. Вадим положил трубку. — Я выведу вас на Марата, — помолчав, проговорил он. — Но если вы его снова упустите, больше я с вами дела иметь не буду. — Каким образом вы это сделаете? — спросил Меркулов. — Вы знаете, где мой дом? — Да, знаем. — Пошлите завтра к нему своих людей. Часам к одиннадцати. И пусть очень внимательно следят за обстановкой. И не дай Бог им засветиться — тогда ничего не выйдет. — К одиннадцати утра? — уточнил Меркулов. — Да. А теперь я пойду. Подпишите, пожалуйста, пропуск. Меркулов поставил время и расписался. Передавая пропуск Вадиму, спросил: — Надеюсь, мы с вами еще увидимся? — Может, увидимся. А может, и не увидимся. Все будет зависеть от вас. Вадим вышел. — Однако! — только и сказал Турецкий. — Он прав, — подал голос молчавший до тех пор Косенков. — Сработали, как совки. И вы, Саша. Извините, но и вы, Константин Дмитриевич. — Ты больше не следователь Мосгорпрокуратуры, — произнес Меркулов. — Я уволен? — спросил, побледнев, Косенков. — Нет. С этой минуты ты — следователь Генеральной прокуратуры. И теперь будешь говорить не «вы», а «мы»!.. Конечно, прав! — помолчав, продолжал Меркулов. — Да, как совки! Все мы! Он преподал нам хороший урок. И вовремя. Теперь будем знать, в каком месте ставить слово «но». Нужно сегодня же известить всех, кто задействован в операции, о том, что произошло возле «Руси». Вдолбить: это может случиться с каждым! Чтобы — никаких расслаблений! Эта тварь гораздо опасней, чем мы ожидали. И гораздо сильней. — Как он сможет вывести нас на Марата? — спросил Косенков. — Может, он в самом деле из Моссада? И работает не в одиночку? — Чушь! — отозвался Турецкий. — Если бы здесь был Моссад, они бы давно перестреляли, к чертовой матери, и Марата, и всех его кадров! В стране бардак, согласен, но все же не такой, чтобы у всех под носом орудовала израильская контрразведка! — Орудуют же люди Аббаса, — напомнил Косенков. — Орудуют, — вынужден был согласиться Турецкий. — И все равно — не верю. Вадим бы к нам не пришел. — А вот это верно, — кивнул Меркулов. — Как же он сможет вычислить Марата? — не сдавался Косенков. — У нас сколько людей — не можем. А он — один? — Завтра узнаем, — ответил Меркулов. Он позвонил начальнику МУРа Федорову и попросил завтра к половине одиннадцатого утра выслать к дому Костикова четырех самых опытных сыщиков на двух машинах. — А тебе, Саша, и следователю Косенкову — другое задание. Нужно найти семью Вадима. И как можно быстрей. Я понимаю, это дело оперативников. Но у нас сейчас нет времени вводить в курс дела новых людей. — Как? — Турецкий задумался. — Для начала — проверить все засвеченные квартиры, — подсказал Меркулов. — Это само собой, — кивнул Турецкий. — А если это ничего не даст? — Попробуй поговорить с барменшей «Руси» Ириной Ивановной. Может быть, она что-нибудь припомнит? — Вряд ли. Откуда она может знать? — Мало ли. Могла услышать что-нибудь краем уха. Действуйте. Начинайте прямо сейчас!.. Оставшись один, Меркулов поднялся из-за стола и долго ходил по своему просторному кабинету. Вадим Костиков. «Не больно-то он и наш». «Свой среди чужих, чужой среди своих». «Может, увидимся. А может, и не увидимся…» Меркулов остановился. У Вадима был только один способ вывести «наружку» на Марата: сдаться его людям. И Меркулов понял: он на это пойдет. II Сказал «а», говоришь «б». И так — до конца алфавита. До «я» было еще далеко, но Вадим чувствовал, как снова, словно после тихой заводи, его подхватило течение диктующих ему свою волю событий и стремительно понесло в неизвестность. Ночью он почти не спал: не отпускала тревога за мать, Аленку и Риту. Он с трудом дождался рассвета. За ночь погода испортилась. С севера нагнало туч, время от времени срывался дождь, ветер порывами проходил по пышным уже, промытым от пыли кронам деревьев. В половине десятого Вадим вышел из дома и завел «Запорожец», а через час свернул с кольцевой и задами, так же, как выезжал прошлый раз, подъехал к своему гаражу и загнал машину. Еще когда он отпирал висячий амбарный замок, что-то ему не очень понравилось: слишком туго поворачивался ключ. С чего бы? Когда же он вылез из «Запорожца» и осмотрелся, сразу понял: здесь были. Картошка, которую он аккуратно выкладывал в углу гаража, была разбросана по сторонам, частью раздавлена. Да, были. И не местная малолетняя шпана, время от времени забиравшаяся в гаражи в поисках поживы. Все было на месте: инструменты, дорогое пуско-зарядное устройство, которым — из-за отсутствия электричества в гараже — Вадим почти не пользовался, а когда нужно было подзарядить аккумулятор, таскал домой. Даже две совершенно новые шипованные резины, припасенные на зиму, висели себе на крюках. Были. Рылись в шкафчике на стене и в ящиках, набитых всяческой бэушной запчастью. Причем старались все сложить, как было. Искали. Груз? Документы? Вряд ли они могли рассчитывать их найти. Значит — просто на всякий случай: а вдруг? Противное, пакостное было чувство. Но Вадим подумал: оно и к лучшему. Сунулись раз, больше не сунутся. Поняли: незачем. Он освободил карманы от всего лишнего, оставил только документы, ключи от медведковской квартиры, стопку рублей и сотен пять баксов. Остальные положил в шкафчик на стене гаража и прикрыл тряпками. Несмотря на безумные траты — а последняя была не далее как вчера вечером — баксов оставалось довольно много: одна пачка целая и от другой — больше половины. Хватит матери и Рите с Аленкой еще почти на год жизни. Да те сорок штук, у Петровича. Надолго хватит. Сейчас вроде бы не время было думать о деньгах, но Вадим слишком хорошо знал им цену. Он вспомнил слова таксиста: «Для чего нужны деньги? Чтобы превращать необходимость в удовольствие». Да, для этого они и были нужны. Они превращали необходимость ехать куда-то в удовольствие от удобной, без толкотни в автобусах и метро, езды. А необходимость жить превращали в удовольствие от спокойной, без судорожной погони за каждым рублем и грошовой экономии, жизни. Почти все. Оставалось одно небольшое, но важное дело. Вадим вытащил из кармана круглую, серебристого металла коробочку — таблетку размером в четверть хоккейной шайбы. Эту таблетку он купил вчера вечером, возвращаясь из прокуратуры, в магазине с претенциозным названием «Электроника XXI века». Невеселые мысли одолевали его. И среди прочего — сомнения в том, что муровская «наружка» сможет безупречно справиться с делом, которое ей предстояло. Не худо было бы как-то подстраховаться, но Вадим совершенно не представлял себе как. Вот тут и выплыл из полутьмы ярко освещенный фасад «Электроники XXI века». «Зайду», — решил Вадим и остановился. В дверях посетителя встречала надпись: «Если вы не знаете, что вам нужно, добро пожаловать — у нас это тоже есть». Магазин был поставлен на широкую ногу, глаза разбегались. Телевизоры: от крошечных, встроенных в циферблат наручных часов, до огромных, с экраном не меньше чем три на четыре метра. Видеокамеры. Музыкальные центры. Лазерные проигрыватели. Компьютеры. Ксероксы. Системы охраны офисов и коттеджей с телекамерами и мониторами. Какие-то другие электронные примочки, о назначении которых Вадим даже понятия не имел. Он подошел к прилавку, уставленному диктофонами, микрофонами и черными коробочками с надписью «Аларм». — Что бы вы хотели? — предложил свою помощь продавец. — Я как раз тот человек, который не знает, что ему нужно. Но у вас это есть? — Есть, — уверенно сказал продавец. Вадим объяснил: он купил новую машину, «Вольво-940», поставил «Клиффорд» — охранная система вроде надежная, но хотелось бы ее как-нибудь продублировать. Чем-нибудь вроде радиопередатчика, по сигналам которого можно было бы найти машину, если ее, несмотря на хваленый «Клиффорд», все же угонят. Вадим был мало похож на владельца «Вольво-940», но вышколенный продавец и виду не подал. Он ненадолго задумался, потом кивнул: «Есть» — и выложил перед Вадимом футляр, внутри которого на красном бархате, как драгоценность, лежала серебристая таблетка. — То, что вам нужно. Радиомаяк. Сделано в Японии. Герметичен. Не боится ударов. Работает на коротких волнах. Дальность — сто километров. Сигнал можно принимать на любой приемник с коротковолновым диапазоном. Начинает работать, как только вставлена батарейка. Срок службы батарейки — год в непрерывном режиме. — Вставьте, — попросил Вадим. Продавец развинтил таблетку, уложил в гнездо приплюснутую горошину батарейки и включил первый попавшийся под руку приемник. — На какой частоте работает? — спросил Вадим. — А вот! — Продавец показал выдавленные на крышке цифры. — В килогерцах и метрах. — Добавил: — Каждый экземпляр — со своей частотой. Можно ставить на лобовое стекло. Или на заднее. Можно — снаружи машины. Крепеж прилагается. Он настроил приемник. Раздались сигналы: пи-ип, пи-ип, пип — два длинных и один короткий. Через паузу — снова: пи-ип, пи-ип, пип. Похоже, это было как раз то, что нужно. — Беру, — сказал Вадим. — Пятьсот шестьдесят долларов. Вадим возмутился: — Эта вот хренобень — пятьсот шестьдесят баксов?! — Дешевле — только даром. — Кто же ее покупает? — Покупают. И неплохо, — возразил продавец. — На Западе — альпинисты, любители одиночных походов на яхтах. У нас в основном — «новые русские». Носят с собой, вшивают в одежду детям — на случай похищения. «Ну и жизнь у этих «новых русских»!» — подумал Вадим и пожалел, что не знал о таком радиомаяке раньше: матери бы его или вшить в кармашек Аленки… Пришлось раскошелиться. Выйдя из магазина, Вадим выбросил в урну футляр и ненужный крепеж и позвонил Меркулову, чтобы сообщить о радиомаяке. Правильнее, конечно, было бы позвонить в МУР, но из муровцев Вадим был знаком только с Яковлевым, входившим в бригаду Турецкого, телефона Яковлева у него не было, и Вадим решил, что Меркулов лучше знает, кому нужно передать частоту радиомаяка. Так и получилось: Меркулов записал метры и килогерцы, продиктованные Вадимом, и, поблагодарив, сказал, что немедленно передаст эти данные начальнику МУРа. И теперь, в гараже, Вадим повертел в руках эту драгоценную, как золотое кольцо с бриллиантом, таблетку, потом нашел небольшой, но сильный магнит, с помощью которого вылавливал упавшие внутрь двигателя шайбы и гайки, и примотал его к радиомаяку изоляционной лентой. Для пробы приложил к двери «Запорожца» — держалось крепко. Вадим запер гараж и, таясь, приблизился к дому, из окна которого люди Марата следили за его квартирой. Где-то здесь, позади дома, не на глазах, должна была стоять их машина. И может быть, не одна. Это было бы хуже. Но ему повезло: метрах в пятидесяти от дома стояла бежевая «шестерка» со знакомым Вадиму номером — она шла вчера впереди колонны, никаких других машин поблизости не было. Он пошел к «шестерке», нагнулся, как бы завязывая шнурок кроссовки, и прилепил магнит с радиомаяком на внутреннюю сторону заднего бампера. Вот теперь все. Можно было уже не прятаться. Без трех минут одиннадцать. Все. Вадим ожидал, что его перехватят тотчас же, как только он вывернет из-за угла. Но ничего не произошло. Двор был пуст, как и всегда в этот предполуденный час. Те, кто работал, были на работе, а хозяйки бегали по магазинам и готовили обед. Вадим внимательно осмотрелся. «Наружка» не просвечивалась. Не было и людей Марата. Он подошел к своему подъезду и сел на верхнюю ступеньку крыльца. С беспокойством подумал: «Неужели убрали слежку?» И тут же увидел, как из подъезда дома напротив вывалились два бугая и устремились к нему, на ходу что-то дожевывая. Подбежав к крыльцу, они остановились и уставились на Вадима, словно не веря своим глазам. — Ну, вы кадры! Те еще! — проговорил он. — Я пятнадцать минут жду. Уже хотел уходить. Я вот скажу Марату, как вы работаете, он вам яйца поотрывает. Оба, как по команде, выхватили пистолеты и направили на Вадима. — Ну-ну, полегче! — предостерег он. — Уберите — увидят! Один из них полой куртки прикрыл пистолет от постороннего взгляда, другой спрятал оружие, приказал: — Встань! Руки за голову! Тщательно обыскал Вадима, потом пробежал через двор и скрылся за углом соседнего дома. Минуты через три оттуда появилась бежевая «шестерка» и остановилась у подъезда. Вадима затолкали на заднее сиденье, один — с пистолетом — сел рядом, другой — за руль. Машина резко взяла с места. «Неужели не завяжут глаза?» — удивился Вадим. Это могло быть плохим знаком. «Нет, — успокоил он себя. — Сначала должны позвонить». И точно: на выезде из поселка «шестерка» остановилась возле одного из огромных новых домов, наступавших на предместье со стороны Москвы, водитель всунулся под прозрачный колпак таксофона и взял трубку. Разговор был коротким, не больше минуты. Вернувшись, водитель бросил напарнику: — Угни его! Машина двинулась к кольцевой. — Пригнись! — приказал напарник Вадиму. — Поднимешь башку, получишь по кумполу. Фонарь спереди уже есть, будет и сзади. Понял? Получить рукояткой пистолета по затылку Вадиму как-то не улыбалось, поэтому он послушно сполз с сиденья и в таком положении, носом в пол, провел около часа, пока «шестерка» пересекала Москву. Сначала она свернула на кольцевую и шла по ней минут пятнадцать. Это Вадим определил без труда: путь был свободным, без светофоров. Но в какую сторону они ехали — к Варшавке или, наоборот, к Ярославскому шоссе, — он не сумел понять. Потом машина въехала в город, скорость снизилась, пошли остановки — в уличных пробках и на красный свет. А еще чуть позже дорога снова стала свободнее. Наконец «шестерка» затормозила, водитель посигналил. Вадим услышал лязг отворяемых железных ворот. Машина миновала ворота и снова остановилась. — Вылезай! С трудом разогнув затекшую спину, Вадим выбрался из салона. Быстро, внимательно огляделся. Они были внутри просторного, не меньше гектара, двора, обнесенного высоким забором с кирпичной будкой вахты при въезде. То тут, то там стояли разукомплектованные бензовозы и грузовики — с разбитыми лобовыми стеклами, на спущенных шинах, а то и вовсе на дисках. В глубине двора, темнели бетонные боксы и приземистое здание мехмастерских. Это была какая-то автобаза, не выдержавшая натиска новых времен и брошенная прежними хозяевами на произвол судьбы. К автобазе издали подступали белые блоки двенадцати и шестнадцатиэтажных домов. Но сколько Вадим ни напрягал память, он так и не смог даже приблизительно определить, в каком районе эта автобаза. Это могла быть и Варшавка, и Нагатино, и Бибирево: пейзаж окраинной Москвы не отличался своеобразием. Под навесом в дальней части двора Вадим увидел несколько легковых машин, в основном «Жигули». Возле новой «девятки» цвета «мокрый асфальт» расхаживал с тряпкой, полируя стекла, какой-то коренастый мужик. В нем Вадим узнал Николая. «Вот, значит, куда Марат забрался!..» Вадим отметил: удачно, место глухое, все подъезды просматриваются. Нелегко придется милицейской «наружке». Но это было уже не его проблемой. Все, что мог, он для них сделал. Вадим понимал, что ни на какую помощь со стороны рассчитывать сейчас не может. Он мог рассчитывать только на самого себя. На вахте Вадима еще раз обыскали, потом повели через двор. Когда были уже на середине двора, сверху послышался гул двигателей и характерное посвистывание вертолетных винтов: чуть в стороне от автобазы прошел легкий «МИ-1», заложил вираж и свернул к югу. — Не менты? — спросил водитель бежевой «шестерки». — Нет, — ответил рослый охранник, сопровождавший их. — Часто летают. И вертолеты, и самолеты. К параду готовятся — к Первому маю. — Первое мая — не праздник, — заметил водитель. — Ну, к Девятому… «Какой здесь может быть аэродром?» — подумал Вадим. И понял: Тушино. Вот, значит, где была эта автобаза. Они пересекли двор, в здании мехмастерских миновали гулкий пустынный цех с токарными и сверлильными станками и оказались в большом зале, отгороженном от цеха стеной из стеклоблоков. В углу зала стоял черный офисный стол полукругом, рядом на таком же черном приставном столе теснились телефонные аппараты с кнопочным набором и что-то вроде селектора. А за столом в черном кожаном кресле с высокой спинкой сидел Марат. Он, как всегда, был в ковбойке, в обычной своей кожаной курточке с подвернутыми рукавами, на покрытой рыжеватыми волосами руке поблескивал «Роллекс». Выслушав доклад водителя «шестерки», Марат переспросил: — Вот так прямо и сидел на крыльце? — Ну да, — подтвердил водитель. — И вас ждал? — Выходит, так. — Хвост не притащили? — Нет. Смотрели. И две наших машины были, вы же сами послали. — Ладно, идите. — Может, мне остаться? — спросил охранник. — Зачем? Он же не собирается меня убивать. Не собираешься? — Нет, — сказал Вадим. — Вот видишь, не собирается. Я ему нужен живым. Ступай! — Если что — я за дверью. Охранник вышел. Марат откинулся к спинке кресла, закинул ногу на ногу и с интересом посмотрел на Вадима. — Ну, здравствуй, Вадим. Давно не виделись. — И тебе не болеть, — ответил Вадим словами калязинского скотника. — Мы уже на «ты»? — слегка удивился Марат. — Да ты садись, садись!.. А совсем недавно ты говорил мне «вы». Вадим усмехнулся: — Мы же партнеры. Какое может быть «вы»? — Партнеры не кидают друг друга на пятьдесят штук баксов! — Партнеры и не крадут друг у друга семьи, — возразил Вадим. — Так-так-так… А я все думал, как же тебе сообщить. И кое-что придумал. Оказывается, и придумывать ничего не нужно было, ты и так знаешь. Интересно откуда? Из Выселок кто-нибудь позвонил? — Нет. Твои кадры взяли из почтового ящика телеграмму. Не взяли бы — так бы и не узнал. — Понятно. Узнал — и приехал. Даже на такси сэкономил. Остроумно. А ты не боишься, что отсюда не выйдешь? — Нет, — ответил Вадим. — Я тебе нужен живым. — Груз у тебя? Вадим кивнул: — Да. Марат пристально на него посмотрел. Понял: не врет. — Где? — Так я тебе и сказал. В надежном месте. — Как любил говорить Гарик: надежных мест не бывает. — Хотелось бы сказать: царство ему небесное. Язык не поворачивается. — Значит, ты и об этом знаешь? Откуда? — Обыкновенная телепатия. «Проговорился? — попытался понять Марат. — Или специально сказал?» — Значит, груз ты ментам не отдал? — За кого ты меня принимаешь? — А меня заложил? Вадим снова кивнул: — Заложил. — Накатал анонимку? — Зачем? — удивился Вадим. — Просто пришел и рассказал. — Куда? — В МУР. Не веришь? Марат усмехнулся: — У нас с тобой прямо «Блеф-клуб»! А знаешь — верю. Ты всегда говоришь правду? — Стараюсь, — ответил Вадим. — Зачем врать, если это не приносит ни пользы, ни удовольствия? — И что же ты им рассказал? — Все, что знал. — А много ты знал? Вадим пожал плечами: — Много — не много, а тебе на вышку потянет. Лицо Марата потемнело от бешенства. Подумал: «А может — взять? Отдать костоломам. Не расколется — вкатить наркоты. Неужели не заговорит? Заговорит! Не такие заговаривали!» Да, заговаривали. Визжали, как свиньи, от боли и животного ужаса. Захлебываясь собственной блевотиной, выкладывали все: банковские счета, компьютерные коды, все до последнего тайника. Заговорит! Но на смену этой сладкой, соблазнительной мысли тут же пришла другая, отрезвляющая: «А если нет?» Не такие заговаривали. Верно, не такие. С такими Марату еще не приходилось сталкиваться. Какой-то непонятный и оттого настораживающий опыт жизни был у него за спиной. Или опыт смерти? «Устал убивать», — об этом он сам как-то сказал. Этот опыт и сообщал ему поразившую Марата непривязанность к жизни, какое-то равнодушие и словно даже пренебрежительность к собственной безопасности. Вот и сейчас: приехал, а вернее — заставил себя привезти, сидит как ни в чем не бывало, удобно устроившись в фирменном кресле, покачивает ногой — как бы в такт одному ему слышной музыке. Танцор — будь ты, змееныш, проклят! Именно с момента появления в его жизни этого Вадима и началась вся дьявольщина. Марат чувствовал: выбрав его на роль козла отпущения в своей только что начавшейся игре с Аббасом, он словно бы разворошил древний скотомогильник, и оттуда вырвалась безжалостная чума и пошла выкашивать самых близких ему людей. Всего за неделю: Сергуня, Алик, Гарик. А дальше кто? Дальше — он, Марат. Вадим нес смерть. И нужно было немедленно, сию же минуту, раздавить его, как клопа, размазать по стене, залить бензином и выжечь эту заразу. Но Марат уже понимал: нельзя. Рано. «Заговорит? Или не заговорит?» — снова подумал Марат. Может не заговорить. Вполне может. В их жидовском спецназе его могли научить блокировать память. Марат плохо представлял себе, как это можно сделать, но такой вариант исключать было нельзя. Какой-то курс психологической подготовки они обязательно проходили. На случай, если захватят палестинские террористы. Даже рядовой мог многое рассказать: о численности отряда, дислокации, базе. А если не заговорит — какой будет прок Марату от окровавленного полуживотного, в которое превратится Вадим? У него был сильный козырь — груз. Но и у Марата сейчас был туз козырной — его семья. И Марат сдержался. — Я раздавлю тебя, как клопа, — пообещал он. — И сделаю это с удовольствием. — Если успеешь, — ответил Вадим. — Твоим ментам меня не достать! — Я им сказал то же самое. Вчера вечером. Достанут другие. — Кто? — Те, кому не нужно собирать улики и доказательства для суда. Марат усмехнулся: — Аббас? С ним я договорюсь. И ты мне в этом поможешь. Вадим задумался. Вообще-то он имел в виду именно Аббаса. Но ход оказался нулевым. Хочет он того или нет, но груз придется отдать. В обмен на мать, Аленку и Риту. Как это сделать — об этом еще нужно будет думать и думать. Но отдать придется. И проблема Аббаса для Марата будет благополучно разрешена. А больше козырей у Вадима не было. Над автобазой вновь пролетел вертолет, приглушенный гул его двигателя и посвист винтов проникли сквозь двусветный стеклянный фонарь, перекрывавший цеха и зал. И Вадима вдруг осенило: радиомаяк. Он свое дело уже сделал, а теперь мог сослужить Вадиму хорошую службу. Вадим догадывался, какими чудовищными химерами населен мир, в котором Марат живет. И решил прибавить еще одну. — Аббас? — переспросил Вадим. — Нет. — А кто? — заинтересовался Марат. Вадим помедлил с ответом, словно бы раздумывая, сказать или не сказать. И, будто преодолев сомнения, сказал: — Те, кому не нужны театральные эффекты. Кому не нужно, чтобы весь мир узнал, как они расправляются с врагами своей родины. Наоборот, им нужно, чтобы мир ничего не узнал. — Кто же это? — повторил Марат. — Я как-то проговорился, что готовил документы в двух экземплярах. — Помню. — Так вот, один экземпляр — на Петровке, в МУРе. А как ты думаешь, где второй? — Где? — В посольстве Израиля. И наверняка уже в Тель-Авиве. А там есть одно учреждение… Никто не знает, где оно. А имя руководителя — государственная тайна. Марат догадался: — Моссад? — Да, Моссад. Марат громко, заразительно захохотал. От восторга он даже хлопал себя по ляжкам. — Моссад!.. Ну, дает!.. Это надо же!.. Ну, блефун!.. Я блефун, а ты… Я не могу!.. Моссад!.. Ух! Давно я так не смеялся!.. А Вадим думал: «Почему же я действительно этого не сделал? Надо было немедленно, сразу же, как только взяли Сильвио и Родригеса! Дурак набитый! Понадеялся на ментов! Никогда себе не прошу! Элементарно же — и не додумался!» Решение действительно было простейшим и самым эффектным. Вадим понятия не имел, есть ли в России и в Москве моссадовская агентура. А собственно, почему ей не быть? Зато другое он знал точно: Израиль не будет безучастно наблюдать, как Россия снабжает режим Каддафи горючим для водородной бомбы. А как умеет работать Моссад, всему миру было известно. Освобождение самолета с заложниками в Энтеббе. Взрыв, уничтоживший ядерный центр в Ираке. И как была обезглавлена арафатовская ООП в Бейруте? Вечером высадились с десантного корабля на берег, разъехались по разным концам города, и через полтора часа от верхушки ООП остались считанные единицы. И что совершенно поразило Вадима, когда он об этом читал (сообщение о диверсии обошло газеты всего мира): они заранее заказали два десятка такси и на них же вернулись к своим лодкам. «Может, еще не поздно?» — подумал Вадим. Он чувствовал: для него — поздно. А для Марата, если он сумеет увернуться от Меркулова, не поздно. Для этой твари — никогда не поздно. — А ты не рано смеешься? — хмуро поинтересовался Вадим, когда Марат успокоился. — Только не начинай снова про Моссад, у меня на губе трещинка! Давай лучше перейдем к делу. — Вертолет слышал? — Они здесь часто летают. — Очень часто? — Достаточно часто. — А ты не интересовался, что это за вертолеты? — Для чего мне этим интересоваться? «Сейчас ты у меня посмеешься!» — подумал Вадим. Посоветовал: — Скажи своим кадрам: пусть осмотрят задний бампер бежевой «шестерки». На которой меня привезли. И если что-нибудь найдут, пусть принесут сюда. Марат внимательно посмотрел на Вадима. Потом взял трубку одного из аппаратов, набрал трехзначный номер. Повторил то, что ему сказал Вадим. Не прошло и десяти минут, как в зал вбежал водитель бежевой «шестерки» и положил перед Маратом таблетку радиомаяка с примотанным к ней магнитом. — Что это такое? — спросил Марат. От веселья на его лице не осталось и следа. Водитель пожал плечами. — Не знаю. Было на бампере. — А как оно туда попало? Водитель повторил: — Не знаю. — Не знаешь, — повторил Марат. — А что же ты знаешь?.. Ладно, отдыхай. С тобой я потом разберусь. Так что же это? — спросил он у Вадима, когда водитель ушел. — Не догадываешься? Радиомаяк. Дальность — сто километров. Частота — на верхней крышке. Отдери изоленту. Приемник есть? Включи. Тебе интересно будет послушать. Марат поднялся из-за стола и подошел к полке, на которой стояли телевизор с видеомагнитофоном, музыкальный центр и цифровой радиоприемник. Нажал кнопку, набрал нужную частоту. В динамике зазвучало: пи-ип, пи-ип, пип. И снова: пи-ип, пи-ип, пип… — При приближении к объекту звук усиливается, при удалении — слабеет, — объяснил Вадим. — Ну, как тебе эта музыка? Нравится? Марат выключил приемник. — А теперь пошли кого-нибудь в Тушино, — сказал Вадим. — Пусть узнают, кто сегодня арендовал вертолет «МИ-1». А может, и другие. Давая этот совет, Вадим не сомневался в исходе. Среди «новых русских» — а только им по карману было арендовать вертолеты для своего бизнеса или удовольствия — не меньше половины было старых и не очень старых евреев. Хоть один Рабинович или Гринблат в списках арендаторов должен быть. На этот раз Марат не последовал совету Вадима. Он набрал семизначный номер, бросил в трубку: — Выйди на компьютер Тушинского аэродрома. Мне нужен список всех, кто сегодня арендовал вертолеты. Срочно. Передашь по факсу. — Может, перейдем к делу? — предложил Вадим. Марат не ответил. Он напряженно думал. «Моссад. Дичь! А если не дичь? Блефун проклятый! Радиомаяк. Вот он. Не дичь. Сто километров. При приближении сигнал усиливается, при удалении слабеет. Чертовы япошки, чего только не придумают! Кто принимал сигнал? Машина? Чья? А может — и вертолет. Чей? Ментовский? У них с опознавательными знаками, не рискнут. А взять другой в аренду — с их-то грошовым финансированием? Моссад — может, у них финансирование не грошовое. Моссад? Дичь! Дичь! Документы в двух экземплярах. Один — на Петровку, в МУР. А второй? Он тогда сказал: на всякий случай, если первый исчезнет. Отнес в израильское посольство? Зачем? Да очень просто: продать. За информацию о литии жиды заплатят любые деньги. Шутка ли — для ливийской бомбы! Неужели отнес? Когда он мог это сделать? После пятницы, ясно. Когда обломилось с Родригесом и Сильвио. В субботу и воскресенье посольство закрыто. Значит, не раньше понедельника. Сегодня среда. Два дня. Что они могут успеть за два дня?..» Марат вдруг поймал себя на том, что думает о Моссаде, как об угрозе вполне реальной, и резко встряхнул головой. «Дичь! — повторил он про себя. — Дичь — и точка!» И запретил себе об этом думать. — Что ж, к делу так к делу… Ну, и как тебе видится это дело? — спросил Марат. — Сначала я хочу поговорить с матерью. — Они в полном порядке. — Я хочу в этом убедиться. — Что ж… — Марат набрал номер, прикрыв кнопки ладонью. Приказал: — Дайте трубку старухе!.. Говори. — Мама, это я… Марат нажал на пульте кнопку громкой связи, голос матери разнесся по всему гулкому от пустоты залу: — Вадик? Как хорошо, что ты позвонил! Ты знаешь, нас взяли в плен фашисты. Да! Сначала они облучали меня из космоса, а теперь пришли сами. И что ганц унмёглих — совершенно невероятно! — они в точности как наши поселковые мордовороты! И говорят по-русски, представь себе! Правда, слов знают мало. Один — примерно десять, а второй — двенадцать. Она словно бы рада была неожиданному и такому необычному приключению. — С вами хорошо обращаются? — спросил Вадим. — Да, хорошо! Приносят еду, молоко для Аленки. Людоеды всегда хорошо обращаются с теми, кого пригласили на ужин. Только на прогулку не водят. А в Освенциме нас водили! Эс ист нихт орднунг, совсем безобразие! Аленка на балконе гуляет, с двенадцатого этажа далеко видно, парк, река. Очень хороший вид! Марат насторожился. Эта сумасшедшая старуха была, кажется, не такой уж и сумасшедшей. Она передавала информацию. И успела: в охране — двое, двенадцатый этаж, парк, река. Рука Марата потянулась к пульту. Вадим заметил это и перебил мать: — Как Аленка, Рита? — Хорошо. Все хорошо, сынок! Аленка вообще молодец. Вся в тебя. Всех перецарапала. Ви мютце — как кошка! Они сказали, что это ты велел перевезти нас в город. А она сразу поняла — фашисты! Ты не думай о нас, сынок. Ты думай о том, как поступить правильно. Я знаю, ты сделаешь все, как надо. Это еще больше не понравилось Марату. — Во зинд зи? — перешел Вадим на идиш, почувствовав, что Марат вот-вот прервет связь. — Им штадтбецирк флюсхафен, — быстро ответила мать, словно ждала этого вопроса. Марат нажал кнопку. По залу разнеслись короткие гудки отбоя. Нажал другую — все стихло. — А вот об этом не надо. Это все равно тебе не поможет. Давай сюда трубку!.. «Флюсхафен». Марат не знал немецкого языка, истоками которого питался идиш, но, что такое «флюсхафен», он понял сразу: Речной вокзал. Именно там была квартира, в которую привезли семью Вадима. «Вот чертова старуха! — подумал Марат. — Теперь понятно, в кого этот ублюдок!» — Ну, убедился, что с твоими все в порядке? — спросил он. — Убедился, — кивнул Вадим. — Значит, ченч? У тебя есть то, что мне нужно, у меня — то, что нужно тебе. Не очень, правда, равноценно: у меня в руках три жизни, у тебя только одна. «Он прокололся, — понял Вадим. — Значит, Аббаса все же боится. Не просто боится — смертельно. И этот страх так глубоко, что стал привычным. Иначе — не проговорился бы!» — Одна, — согласился он. — Но эта жизнь — твоя. Неужели для тебя твоя жизнь не дороже трех чужих? — Конечно, дороже. — Значит, обмен все-таки равноценный? Марат не успел ответить. Звякнул аппарат факсимильной связи, из него поползла широкая бумажная лента. Текст был, по-видимому, коротким: не прошло и полминуты, как лента остановилась. Марат прочитал. Брови его полезли вверх. Перечитал. Нахмурился. Еще раз прочитал. Что-то его крайне озадачило. «Что же там такое? — удивился Вадим. — Если был бы какой-нибудь Вассерман — на нем бы лица не было». — Хочешь взглянуть? — спросил Марат. — Было бы любопытно. Марат вырвал листок из аппарата и протянул Вадиму. Рука его еле заметно дрожала. В левой колонке был указан тип вертолета и время аренды, справа — названия организаций и фамилии тех, кто подписал договор. Арендаторов было всего пять. Понятно, будни. По выходным — наверняка больше. Вадим прочитал: «ТОО «Кристалл» — Ливанов Иван Сергеевич. Петренко Николай Михайлович. Фирма «Восток» — Медведев Александр Александрович. Агентство «Глория» — Грязнов Вячеслав Иванович». Никаких Вассерманов или Рабиновичей. Зато в самом конце: «Торгпредство АРЕ — Салах Абу Сейф». АРЕ — это был Египет. Вадим представил, с какой бешеной скоростью сменяются сейчас мысли в голове Марата, и усмехнулся. Потом засмеялся. Потом расхохотался — искренне, до слез: все грозовое напряжение минувших дней точно бы нашло выход в этом хохоте. Марат мрачно ждал, когда он уймется. — Ну, я тебе не завидую! — сказал наконец Вадим, утирая слезы. — Тунис, Ливия, Египет! Аль-Аббас, Абу Сейф! У тебя крыша сейчас поедет! А если был бы еще Гельфанд или Рабинович? Марата вновь охватило бешенство. И он уже не сдерживался. На звонок появился охранник. — Взять его! — кивнул Марат на Вадима. — В бокс! Вызвать Ашота и нарколога! Срочно! Вадим побледнел. Вот и пришла его Голгофа. — Вставай! — Охранник сгреб Вадима за шиворот и поднял с кресла. — Убери руки. Сам пойду. — Будешь еще разговаривать! Вадим вывернулся и отступил назад. — Ах ты, сучонок! — возмутился охранник. — Да я тебя сейчас… Договорить он не успел. Вадим чуть развернулся, выбросил высоко вверх правую ногу и сбоку, со всего размаха, врезал носком по скуле охранника. Он был не слишком искушен в карате, но на этот удар его хватило. Охранник взвыл и схватился за морду. Для верности Вадим врезал ему еще раз — между ног. Охранник скрючился и повалился на бок. Вадим двинулся к Марату. На охранника он даже не оглянулся. Это только в кино после самых страшных ударов люди вскакивают и снова бросаются на противника. А в жизни: если удар получился, то он получился. Марат выхватил из ящика стола кольт и направил на Вадима. — Не подходи! Другой рукой он судорожно давил на кнопку звонка. — С предохранителя-то сними! — посоветовал Вадим. — А теперь можешь стрелять. Ввалилась охрана. Вадима скрутили и поволокли к выходу. — Ты — труп! — крикнул ему вдогонку Марат. — Понял, сволочь? Труп! И еще смерти будешь просить! — До скорого! — ответил Вадим. — Встретимся у ворот! Вадима утащили. «У каких ворот?» — Марат даже сморщился, пытаясь сообразить, что он имел в виду. А потом понял: у ворот святого Петра. «Вот сволочь! Ну это же надо, какая сволочь! Танцор проклятый!..» Вошел Николай. — Что тут у вас? Марат кивнул на охранника, который все еще катался по полу и скулил от боли в свернутой на сторону скуле. — Убери его, к черту! Николай помог ему подняться и вывел из зала. — Что случилось? — вернувшись, повторил он. Марат все еще не мог успокоиться. — Ашота вызови! И нарколога! — Вот как? — Да, так! Хватит с меня! Расколется, сволочь! — А если нет? — спросил Николай. — Нет, значит, сдохнет, как свинья! Марат бросил в ящик стола давно уже ненужный кольт и подошел к приемнику. Включил. Раздалось: пи-ип, пи-ип, пип. И снова: пи-ип, пи-ип, пип… Марат схватил таблетку, ахнул ее о бетонный пол. Но изделие было действительно противоударным. Пи-ип, пи-ип, пип… Марат догнал покатившуюся к стене таблетку и начал с остервенением бить ее каблуком. Но каблук кроссовки был слишком мягким. Пи-ип, пи-ип, пип. Пи-ип, пи-ип, пип… Николай отстранил его и поднял таблетку. Повертев в руках, развинтил и выковырнул батарейку. Пиканье прекратилось. — Радиомаяк? Марат кивнул: — Да. Дальность — сто километров. При приближении сигнал усиливается, при удалении — слабеет. — Так что же все-таки случилось? — снова спросил Николай. Он слушал не перебивая. Когда Марат закончил, отозвался не сразу. Наконец сказал: — Плохие дела, Марат. Хуже некуда. — Моссад? Дичь! — возразил Марат. — Этот Абу Сейф — случайность. Я же сказал: звони Ашоту и наркологу! Николай словно бы и не услышал приказа. — Может, и дичь. И случайность. Но это вот, — показал он на таблетку, — не дичь. И не случайность. Аббас, менты или Моссад — это сейчас не важно. Мы засветились. Нужно менять базу. — Сколько можно ее менять? Только вчера переехали! — Сколько нужно, столько и будем. Это одно. Другое: не буду я звонить наркологу. — Сам позвоню! — И ты не будешь. — Это еще почему? — Марат, я от тебя уйду, — предупредил Николай. — Тебе охота подставляться под пули Аббаса — твое дело. А мне это ни к чему. Вспомни, что ты сам говорил Аббасу: ненависть — плохой советчик. Так вот я тебе сейчас то же самое говорю. Потерпи, никуда от тебя твой Вадим не уйдет. Достанем. И сделаешь с ним, что захочешь. Потом. А сейчас нужно получить груз. И сегодня же ночным рейсом отправить в Ригу. Так что не наркологу надо звонить, а Грошеву, пусть приготовится. — Николай помолчал, потом спросил: — Ну? Зову Вадима? Марат шумно вздохнул и согласился: — Зови. Николай позвонил. Охранники привели Вадима. Он был в наручниках, из разбитой губы на подбородок стекала кровь: в свалке ему слегка перепало. — Снимите браслетки и убирайтесь! — приказал Марат. Вадим растер натруженные железом запястья и носовым платком промокнул подбородок. Потом сказал — словно бы даже приветливо: — Здравствуй, Марат. Давно не виделись! Марат встал. — Нет, не могу. Не могу я эту сволочь видеть! Разговаривай сам! — бросил он Николаю и вышел. — Похоже, ты его достал, — заметил Николай. — Надеюсь. — Зачем? — А просто так. — Ладно. Проветрится — остынет. Давай-ка кончать с этим делом. Ты нам отдаешь груз, мы тебе — семью. И разойдемся с миром. Ты нас не знаешь, и мы тебя не знаем. «Глаза у него — волчьи», — отметил Вадим. — Не получится с миром, — сказал он. — Как только груз будет у вас, вы меня прикончите. Или возьмете. — Ты мне не веришь? — Конечно, нет. — Ну, давай подумаем, как подстраховаться, — предложил Николай. — И тебе. И нам. Прежде всего: ты будешь один. — А вас — двое, — согласился Вадим. — Ты и Марат. — Трое, — поправил Николай. — Будет еще один человек. — Кто? — Наш. Он тебе не опасен. «Курьер, — понял Вадим. — Тот, кто повезет груз в Ригу». — Когда? — спросил он. — Сегодня ночью. «Все правильно. Спешат. Значит, Аббас дал им срок». — А кто привезет моих? Значит, будет уже четверо? — Выходит, так. — Вот он-то меня и пристрелит. — Что ты предлагаешь? — спросил Николай. В зале появился Марат. Махнул рукой: разговаривайте, не буду мешать. — На какой машине вы привезете моих? — В джипе. Старуха — в каталке. Не выносить же из дома на руках, — объяснил Николай. — В синем «судзуки»? — Откуда ты знаешь про «судзуки»? — Да какая разница! — отмахнулся Вадим. — Знаю — и все. Не пойдет. У него стекла темные. Возьмите другую машину. Николай и Марат переглянулись. — «Тоёта», — подсказал Марат. — Красная «тоёта». Микроавтобус. Стекла без затемнения. Дальше? — «Тоёту» не будете глушить. Поставите ее метрах в пятидесяти от «девятки». Николай и Марат снова переглянулись. — Да видел я вашу «девятку»! Под навесом стоит! — объяснил Вадим, не дожидаясь вопроса. — И номер видел? — спросил Марат. — Нет. Далеко. Можете проверить. — Дальше? — повторил Николай. — Я подъеду и помигаю фарами. Потом включу дальний свет. Все четверо будете стоять возле «девятки». Груз поставлю перед моей машиной. Ты, — кивнул Вадим Николаю, — подойдешь и проверишь. Один. После этого забираете груз, а я уезжаю на «тоёте». Согласны? «Далеко ты уедешь!» — подумал Марат и кивнул: — Согласны. — Где? — спросил Вадим. Это был самый важный вопрос. — Это мы тебе потом скажем, — ответил Николай. — Нет. Сейчас. — Приведешь ментов. — Мои менты против вашей засады. Не годится? Тогда так: место выберем перед самой встречей. Чтобы ни мне, ни вам. — Как? — Потом решим. А пока договоримся: на кольцевой. В городе опасно. На кольцевой — в самый раз. На внешней стороне. — На внутренней, — на всякий случай сказал Марат. Вадим согласился: — Пусть на внутренней. Мне все равно. — Кольцевая большая. Сто четырнадцать километров, — напомнил Николай. — Это и хорошо. А на каком километре — условимся перед самой встречей. Идет? — спросил Вадим. Марат не сомневался: как только место будет определено, туда тотчас рванет ментовская группа захвата. Но кто успеет раньше: менты или его люди — это был еще вопрос. Дело будут решать минуты. Марат знал: эти минуты он выиграет. Пока менты будут тащиться на своих раздолбанных «Жигулях», Ашот со своими парнями будет уже на месте. У них будут автоматы, само собой. Пистолеты с глушителями. И пара снайперских «зауэров». И как только менты высадятся, их сразу же перебьют. После этого и можно будет проводить ченч. Только не так, как предполагает Вадим. А так, как решит он, Марат. И Марат кивнул: — Идет. — А теперь я хочу поговорить с женой, — сказал Вадим. — О чем? — Услышишь. Не понравится — оборвешь. Марат набрал номер и передал трубку Вадиму. — Рита? Это я. Слушай меня очень внимательно. Сегодня ночью вас повезут ко мне. Повезут на «тоёте», это такой микроавтобус… — Скажи, чтобы не дергались, — посоветовал Николай. — А то придется заткнуть им рты. — В машину садитесь спокойно, без шума. Когда остановитесь на кольцевой, водитель выйдет. Мотор будет работать. Я помигаю фарами и включу дальний свет. Если в машине никого нет, поднимите руки, все трое, и помашите над головой. Я увижу. Если кто-то остался, рук не поднимайте. Царапайтесь, отбивайтесь, но не поднимайте ни в коем случае. Запомнила? — Запомнила, — разнесся по залу ответ Риты. — Ты хоть объясни, что происходит! — Потом объясню, — пообещал Вадим. И добавил, словно бы не в силах сдержать раздражения: — Дура ты все-таки, Ритка! Прямо несусветная! — Почему это я дура? — искренне возмутилась она. — Да потому! Сколько раз я тебе говорил: учись водить машину, учись! Послушалась бы — сейчас бы у меня проблем не было: сама села бы за руль и уехала! — Ну, знаешь! Даже если бы научилась — толку-то?! У тебя вшивый «запор», а тут — сам говоришь — «тоёта»! Похоже, до нее начало кое-что доходить. — Машины, как и бабы, все одинаковые!.. Ладно, чего уж теперь говорить! Поцелуй за меня Аленку. И маме скажи: счастливо. Филь глюк! — Она тоже тебе говорит: удачи. Филь эрфольг!.. Вадим вернул трубку Марату. Предупредил: — Если хоть что-нибудь будет не так, учти: я взорву машину. Вместе с грузом. — Чем же ты ее взорвешь? — усомнился Марат. — Есть чем. Твоих бабок мне хватило и на эту игрушку. Хорошая игрушка. Такая же, какой ты разнес в клочья «Ниву» Алика. Это был чистый блеф. Но Вадим рассчитывал, что Марат, на которого одновременно свалились МУР, радиомаяк и таинственный египтянин Салах Абу Сейф, не в том сейчас состоянии, чтобы отделить блеф от правды. И проверить он не сможет никак. Но Николай все-таки попытался: — Сколько отдал? — Два косаря, — не задумываясь, ответил Вадим. «Угадал?..» — Переплатил, — заметил Николай. «Угадал!» — понял Вадим и объяснил: — У меня не было времени искать дешевле. А вот это было почти правдой. Только времени у него не было не дешевле искать, а вообще искать. И уже не будет. «А жаль», — подумал Вадим. Николай сделал еще одну попытку. — У кого же ты ее купил? Это был плевый вопрос. — Через цыган. — У цыган ты мог купить разве что наркоту. — Я сказал не «у цыган», а «через цыган». Больше Николай вопросов не задавал. «Вот так! — подумал Вадим. — Сожрали? Приятного аппетита!» — Как я с вами свяжусь? — спросил он. Николай хотел ответить, но Марат его опередил. — Газеты читаешь? — При чем тут газеты? — Газеты надо читать. Иногда очень полезно! — Марат попытался произнести это с насмешливой назидательностью, но в голосе прозвучала предательская хрипотца. — Сегодняшнюю «Вечерку» обязательно прочитай. И можешь посмотреть новости по Московской программе. Сам все поймешь. Ты же догадливый! Он вызвал охранника, кивнул на Вадима: — Скажи на вахте: пусть его увезут. — Куда? — Куда скажет. Охранник вывел Вадима. Лицо Марата потяжелело. Он был недоволен собой. Отметил: если этот змееныш хотел вывести его из равновесия, это ему вполне удалось. Марат даже забыл приказать пустить за ним слежку. Но Николай исправил его ошибку. — А теперь звони Грошеву, — напомнил он. Марат набрал номер. III Начало третьего. Счет пока шел на часы. — Куда тебе? — спросил водитель белой «пятерки», вызванной охранником к вахте. — К метро. К любому, — ответил Вадим. Не дожидаясь особого приглашения, он влез на заднее сиденье и угнулся за спинки кресел. Охранник сел рядом. На этот раз ехали совсем недолго. У метро «Октябрьское поле» Вадима высадили, «пятерка» тотчас снялась с места. Прежде всего нужно было отделаться от хвоста. Вадим даже не оглядывался, он был совершенно уверен, что его ведут. Двое, как минимум. А может быть, трое или четверо. Марат не мог не понимать, что Вадим поедет за грузом. И если бы удалось перехватить его вместе с баулом, все проблемы Марата решились бы без всякой головной боли. Можно было попытаться оторваться от хвоста в метро, но никаких гарантий, что это удастся, не было: слишком много народу, трудно будет убедиться, что слежки нет. Можно было зайти в какое-нибудь кафе, дать денег гардеробщику или официанту и с их помощью выйти через служебный ход. Но и тут трудно было рассчитывать на успех. Не новичкам же Марат дал это задание. А любой мало-мальски опытный человек сразу сообразит, для чего объект зашел в кафе. «Потом придумаю», — решил Вадим. Была еще одна неясность: «Вечерка». «Сам все поймешь. Ты же догадливый!» Тут ломать голову было ни к чему: нужно просто купить «Вечерку» и прочитать. Но она появится в киосках не раньше шести. Столько времени Вадим ждать не мог. Он доехал на метро до станции «Улица 1905 года», зашел в бюро пропусков издательского комплекса «Московская правда», где печаталась и «Вечерка», и узнал, как пройти в отдел рекламы «Вечерней Москвы». Заведующий отделом рекламы сидел за письменным столом, заваленным бумагами, и со скукой гонял по экрану компьютера каких-то человечков, преследующих друг друга. Ему было не больше тридцати: белобрыс, сухопар, под низким лбом — голодные глаза ловчилы. Увидев в дверях Вадима, он выключил компьютер. — Я хотел бы разместить в вашей газете рекламу своего товара, — проговорил Вадим. Заведующий окинул его быстрым взглядом и понял, что с этим посетителем можно не церемониться. — И что же у тебя за товар? — поинтересовался он. — Офисная мебель фирмы «Эллада». — Вот как? — Но сначала я хотел бы посмотреть, как вы подаете рекламу. — Ну, посмотри. Вон подшивка! Вадим вытащил из кармана стодолларовую бумажку и начал словно бы рассеянно вертеть ее в руках. Взгляд заведующего как магнитом притянуло к купюре. — Хотелось бы взглянуть на сегодняшний номер, — уточнил Вадим. — Номера еще нет. Есть полосы. — Можно и полосы. Вадим бросил на стол банкноту, заведующий смахнул ее и вышел из кабинета. Через десять минут перед Вадимом лежала стопка оттисков газетных полос. Он внимательно просмотрел их и на последней странице нашел то, что ему было нужно. Заметка в рубрике «Криминальная хроника» называлась: «Еще одно похищение». В ней говорилось: «Как нам стало известно из хорошо информированных источников, вчера из деревни под г. Калязином была похищена семья известного подмосковного бизнесмена г-на Костикова: его мать, жена и двенадцатилетняя дочь. Всех, кому известно о местонахождении похищенных, просят позвонить по телефону… Крупное вознаграждение гарантируется». «Вот, значит, как он решил меня известить!» — понял Вадим. И отметил: «Неплохо придумано». Особенно если эта информация будет продублирована по Московскому телевидению: сам Вадим не увидит газеты и передачи — ему обязательно кто-нибудь сообщит. — Можно от тебя позвонить? За те же бабки? — спросил Вадим. Заведующий показал на городской телефон. Вадим набрал указанный в газете номер. Ответил женский голос: — Вас слушают. — Я по поводу похищения семьи подмосковного бизнесмена… — Вы — господин Костиков? — Да. — Меня предупредили, что вы будете звонить. Вам нужно приехать ко мне. Мне поручили вам кое-что передать. Запишите адрес… Вадим записал на полях газетной полосы: Нагорная, 19, кв. 35. И телефон, и этот адрес были ему совершенно незнакомы. — Сейчас приеду, — сказал он и положил трубку. «Что бы это могло значить?..» — Кроме центрального — есть тут у вас еще какой-нибудь выход? Заведующий насторожился: — Есть. Грузовой. А что? — Выведи меня туда. — За те же бабки? Пришлось отдать еще стольник. В сопровождении заведующего Вадим пересек наборный и печатный цеха, экспедицию, внутренний двор с ожидающими тиража почтовыми фургонами и оказался в пустынном переулке. Внимательно осмотрелся: ничего подозрительного не было. — Пока! — кивнул он заведующему. — А как же реклама? Не будете давать? — Подумаю. Верстка ваша мне не очень нравится… Выбравшись на Шмидтовский проезд, Вадим тормознут такси и поехал на Нагорную. И едва вышел из машины, как тут же понял, что второй стольник отдал совершенно напрасно: возле тротуара, метрах в пятидесяти от угла дома, стояла еще одна бежевая «шестерка» — не та, на которой его привезли к Марату, а другая — она прикрывала вчера сзади синий «судзуки». В «шестерке» никого не было. Ясно, следят за подъездом. Марат подстраховался — на случай, если ему, Вадиму, удастся уйти от слежки. Все равно он должен будет сюда приехать. Вот он и приехал. «Обложили…» Вадим вдруг ощутил безмерную, парализующую усталость. Отяжелели ноги, точно бы свинцом налились руки, под их грузом даже опустились плечи. Сейчас бы сесть на какую-нибудь скамейку и сидеть, ни о чем не думая, глядя, как купаются воробьи в свежих лужах, как бегут по небу, сбиваясь в тучи, низкие дымные облака, как ветер треплет ветки кленов. Нужно было идти, но сил не было. Сил не было, но нужно было идти. И Вадим пошел. На звонок дверь ему открыла седая, интеллигентного вида старушка в фартуке и с тряпкой в руках. — Господин Костиков? — с некоторым недоверием спросила она. Фингал на его лбу ее явно смутил. — Да, это я, — подтвердил Вадим. — Полчаса назад я вам звонил. — Проходите, пожалуйста. Извините, в комнату не приглашаю, у меня уборка. Постойте здесь, я сейчас принесу… — Она вынесла из комнаты черную плоскую коробочку и протянула Вадиму. — Велели вам передать. Это называется… Ой, забыла! У меня записано… — Я знаю, что это такое. Пейджер. — Правильно? Пейджер! Тут есть кнопочка. Если ее нажать… — Я умею им пользоваться, — сказал Вадим. — Кто вам его принес? — Какой-то молодой человек. Вчера вечером, часов в восемь. Он не назвал себя. Она объяснила: свободного времени у нее много, а пенсия учительская, маленькая, вот она и решила подработать диспетчером на домашнем телефоне. Дала объявление в газету «Из рук в руки». Сначала никто не откликался, а вчера вечером позвонили… Было совершенно ясно, что ни малейшего отношения к делам Марата она не имеет. Он просто использовал ее как почтовый ящик — для бесконтактной связи. — А знаете, он уже пищал, — сказала старушка. — Чуть больше часа назад. Я включила и прочитала… случайно. Извините, мне так неловко… Вадим нажал кнопку. На дисплее появилось: «Все время держи при себе. Сообщу номер — немедленно позвони. М.». — Ничего страшного, — успокоил ее Вадим. — Абонементный номер пейджера не сообщили? — Нет. Все, что мне сказали, я вам передала… «Значит, со мной он может связаться в любой момент, а я с ним — нет», — подумал Вадим. Но это сейчас не имело никакого значения. На лестничной клетке между этажами Вадим остановился и выглянул в окно. Одного он сразу увидел: он высовывался из-за теснившихся во дворе «ракушек». Второго не было видно: должно быть, следил за подъездом откуда-то сбоку. Вадим отметил это с неприятно поразившим его самого равнодушием. Усталость отступила, но гнетущая душевная тягость осталась. Он вышел на улицу и принялся ловить машину. Но, как на грех, все шли с пассажирами. И это обычное, вполне житейское обстоятельство вывело его из себя. Все было против него. Все! Вадим разозлился. Он подошел к бежевой «шестерке». «Вот вы, суки, меня и отвезете!» Несколько раз сильно нажал на крыло. Он ожидал, что заверещит сигнализация, но она не работала или была отключена. Те двое наверняка наблюдали за ним из-за дома, но подойти не решались. «Шестерка» была не из новых, от частого употребления замок водительской дверцы вполне мог быть разболтан. Вадим нашарил в кармане ключи от «Запорожца», вставил кончик ключа в замок и мягко повернул влево. Кнопка поднялась. Остальное было секундным делом. Вадим резко крутанул руль на себя, силуминовый штырь, блокирующий рулевую колонку, хрустнул. Вадим выдернул провода из замка зажигания, соединил — «мама» в «маму» — синий с черным, ткнул в них красный стартерный и нажал на педаль газа. Мотор взревел. Маратовские кадры кинулись к своей «шестерке», но было уже поздно: машина сорвалась с места и ушла к Варшавке. Вадим увидел, как они мечутся по проезжей части, размахивая руками перед объезжавшими их машинами, и засмеялся: «Теперь ловите!..» Все это было, конечно, чистейшим безрассудством. Но Вадим и на секунду не пожалел о сделанном. И совсем уже непонятно почему, но на смену душевной маете пришла вдруг азартная уверенность: все у него получится так, как надо. Все! Цирковые артисты называют такое состояние: кураж. К нему вернулся кураж. Он снова был в форме. Но искушать судьбу все же не стоило: случайно тормознет какой-нибудь гаишник — доказывай потом, что ты не верблюд. За Автозаводским мостом Вадим оставил «шестерку», пересел в такси и поехал в Генеральную прокуратуру. В кабинете Меркулова, кроме хозяина, был еще какой-то человек: в светлой кожаной куртке, с рыжими, коротко подстриженными волосами. Вместе с Меркуловым он внимательно рассматривал большие черно-белые фотографии, занимавшие полстола. — Знакомьтесь, — представил его Меркулов. — Наш бывший сотрудник, ныне хозяин сыскного агентства «Глория». Вячеслав Иванович Грязнов. А это — Вадим Николаевич Костиков, я тебе о нем много рассказывал. — Значит, это вы сунули в маратовскую машину радиомаяк? — спросил Грязнов, пожимая Вадиму руку. — Очень вовремя! «Грязнов. «Глория». Было в этом что-то очень знакомое. Вадим вспомнил: список, полученный Маратом по факсу. — Это вы сегодня арендовали в Тушине «МИ-1»? — спросил он. Грязнов изумился: — А вы-то откуда знаете? Меркулов засмеялся: — Я же тебе говорил: у Вадима Николаевича совершенно потрясающая способность всегда оказываться в нужном месте и в нужное время. — Я бы предпочел, чтобы этой способности у меня не было, — хмуро ответил Вадим. — О моих ничего не узнали? Меркулов покачал головой: — К сожалению, пока нет. Оповестили всех, еще вчера. Специально занимаются Турецкий и Косенков. Нашли синий «судзуки». По номеру, который вы сообщили. Куплен по доверенности, стоит в Бибиреве. Взяли под наблюдение: может, выведет на квартиру, где ваша семья. — Бесполезно, — сказал Вадим. — Можете снять наблюдение, они не поедут на «судзуки». — Но на чем-то они должны будут везти ваших. — Повезут на красной «тоёте» — на микроавтобусе. — Значит, вы что-то узнали? — спросил Меркулов. — Не слишком-то много. — Сейчас любая мелочь может быть очень важной. Но сначала мне хотелось бы, чтобы вы взглянули на эти снимки, — предложил Меркулов. Вадим склонился над столом. На фотографиях, снятых сверху и сбоку, в разном масштабе — широкоугольником и телевиком, была маратовская автобаза. Отчетливо просматривался периметр завода, будка вахты, длинный ряд боксов и здание мехмастерских, бензовозы и грузовики, крыша навеса, где стояли «девятка» Марата и другие машины. Позади боксов и здания мехмастерских, скрытое от взгляда со стороны вахты, но хорошо видное сверху, было еще довольно большое пространство. Там стояло что-то громоздкое, темное, укрытое брезентом. Краешек этого темного, под брезентом, Вадим заметил, когда его еще вели через двор. Но что это такое, Вадим не смог понять тогда, не понимал и сейчас. — Узнаете? — спросил Меркулов. — Да. — Вадим ткнул пальцем в темное пятно. — Что это такое? — Да мы и сами об этом думаем. — Может, мебель, которую Марат вывез со склада «Эллады»? — предположил Грязнов. — Мебель сложили бы в боксы, — возразил Вадим. — Да и не в том сейчас Марат состоянии, чтобы думать о какой-то мебели. — По размеру — не меньше, чем большегрузная фура, — заметил Меркулов. — Даже две. — Похоже, — кивнул Вадим. — Что может быть в этих фурах? — А если — оружие? — спросил Грязнов. — Столько оружия? — удивился Меркулов. — Хватит вооружить батальон! — Может, и столько. Откуда мы знаем, какой у него объем торговли! — Ладно, выясним. Сейчас меня интересует другое. — Меркулов указал Вадиму на строение возле ворот. — Это вахта? — Да. Сам Марат — здесь. Вход через цех. А вот тут — их машины. — Сколько человек на вахте? — Я видел — шестеро. Но могут быть и еще. — И двое — у забора сзади. Вот они. — На снимке хорошо различались фигурки охранников. — За забором — овраг, по нему можно будет подойти незаметно. — Будете штурмовать? — спросил Вадим. — Когда? — Как только будет дан общий сигнал к началу операции, — объяснил Меркулов. — А когда — это нам сейчас и нужно решить. Что вы узнали? Из рассказа Вадима, не изобилующего подробностями, он выделял главное и отмечал на листке: «Девятка» Марата цвета «мокрый асфальт». Речной вокзал. Двенадцатый этаж. В охране — двое. Красный микроавтобус «тоёта». МКАД — кольцевая автодорога, внутренняя сторона. Курьер. «Сегодня ночью». Пейджер… — Покажите-ка пейджер, — заинтересовался Грязнов. Он внимательно осмотрел прибор. Отметил: — Японский. Фирма «Нэк». — Достал из нагрудного кармана свой пейджер, сравнил. — Нет, у меня «Моторола». «Нэк». Не очень распространенная система. Чаще — «Нокиа», «Моторола». Узнать бы абонементный номер и телефон оператора. — Чем это нам поможет? — спросил Меркулов. — Мы имели бы связь с Вадимом Николаевичем. Хоть и одностороннюю. — Не помешало бы, — согласился Меркулов. — Только как это узнать? — Попробую… — Грязнов позвонил в свое бюро, распорядился: — У меня на столе — справочник. Называется — «Золотые страницы». Открой на «С» — «Связь». Обзвони фирмы, которые предлагают пейджеры «Нэк», их не должно быть много. Узнай телефон оператора и абонементный номер. Запиши: «Нэк», серийный номер 6344, — прочитал он на задней крышке пейджера. — Скажи: забыли номер, потеряли, что угодно. И сразу мне сообщи. Грязнов положил трубку. Меркулов внимательно изучал свои заметки. — «Сегодня ночью», — повторил он. — Значит, ночью и возьмем базу. — Там наверняка никого не будет, — предположил Вадим. — Они нашли радиомаяк. Может, и сейчас уже никого нет. — Есть, — возразил Меркулов. — Мне доложили: Марат с Николаем уехали. Вы правы: на «девятке» цвета «мокрый асфальт». Их ведут. Но подошли еще три машины. Все три — новые «БМВ». Синие. В каждой — по пять человек, включая водителей. Они, похоже, не только не собираются уходить, а наоборот — стягивают туда свои силы. — Неужели Марат собирается держать осаду? — удивился Грязнов. — А черт его знает, что у него на уме! — с досадой бросил Меркулов. — «БМВ»? — переспросил Вадим. — Вот на них они и поедут на место встречи. А группа захвата — на «Жигулях»? — Да. И к сожалению — на очень не новых. Проклятая нищета! Конечно, они успеют быстрей! — Это будет зависеть от того, кто окажется ближе к месту встречи, — вмешался Грязнов. — А где оно будет, это место встречи?! Кольцевая — больше ста километров! — Сто четырнадцать, — уточнил Вадим. — Я и говорю — сто четырнадцать. Даже если Федоров выделит две группы и поставит их на разных концах — все равно никаких гарантий. Черт! Знать бы, где будет это место встречи! Хотя бы приблизительно! У Вадима давно уже появились кое-какие соображения на этот счет — еще когда он договаривался с Маратом о встрече на кольцевой. Но идея была настолько несуразной, что Вадим даже не обдумывал ее серьезно. Но сейчас, похоже, наступил момент, когда нельзя было пренебрегать даже самой ничтожной возможностью. Он повернулся к Грязнову. — Вы не могли бы выйти из кабинета? Всего на минуту? — Зачем? — спросил Меркулов. — У вас какие-то тайны? — Нет. Я сейчас все объясню. Грязнов с недоумением пожал плечами и вышел. — Константин Дмитриевич, мне кажется, что вы человек с сильным характером. Меркулов усмехнулся: — Хотелось бы надеяться. — А Вячеслав Иванович? — Несомненно. К чему это вы? — Сейчас поймете, — пообещал Вадим. — Назовите любую цифру из первых десяти. Любую, какая вам придет в голову. — Ну, допустим… Шесть. Вадим открыл дверь: — Вячеслав Иванович, зайдите, пожалуйста. Когда Грязнов снова оказался в кабинете, Вадим повторил свой вопрос. — Что за детские игры? — удивился Грязнов. — А все-таки? — спросил Вадим. — Любую. Можете думать, можете не думать. — Давай-давай! — кивнул Меркулов. — Шесть, — сказал Грязнов. — А теперь спросите то же самое у кого-нибудь из своих следователей, — предложил Вадим Меркулову. — У кого-нибудь из настоящих мужиков, с крепким характером. — У нас со слабым характером долго не держатся. — Тем лучше. Тогда — у любого. Меркулов взял трубку внутреннего телефона. Проговорил: — Это Меркулов. Что у тебя слышно?.. Вот как?.. А три «БМВ»?.. Понятно… — Цифру! — напомнил Вадим. — Назови-ка цифру — какую-нибудь из первого десятка… Да любую!.. Может, шутки. А может, и нет. Ну?.. Все, спасибо. — Меркулов отошел от телефона. — Все машины, кроме трех «БМВ», с автобазы ушли. Похоже, Вадим Николаевич, вы правы: на «бээмвухах» они и поедут. — Какую цифру он назвал? — нетерпеливо спросил Вадим. — Шесть. — А теперь разделите сто четырнадцать на шесть. Меркулов прикинул на бумажке. — Сколько получилось? — Девятнадцать. — На девятнадцатом километре кольцевой и будет встреча, — уверенно сказал Вадим. Грязнов засмеялся: — Это же анекдот! — Погоди-ка смеяться, — остановил его Меркулов. — Вы что же — хотите предложить эту игру Марату? — Да. — И он, по-вашему, согласится? — Почему бы и нет? Каким-то образом нужно будет определить место встречи. А тут — прямой элемент случайности. И я же не буду задавать ему наводящих вопросов. — А если он назовет «два»? Или «десять»? — Может, — согласился Вадим. — Но вряд ли. Я где-то читал: женщины, как правило, называют нечетные цифры, мужчины — четные. Молодежь — из первой пятерки, люди постарше — из второй. Мужчины с сильным характером — «шесть». Реже — «восемь». А Марат — он как раз из таких. — Да, этого у него не отнять, — подтвердил Меркулов. Он подошел к подробной карте Москвы, висевшей на стене рядом с картой не разделенного еще Советского Союза, отыскал на МКАД девятнадцатый километр. Отметил: — Если ехать со стороны Капотни — сразу за мостом через Москву-реку. Интересно, закончили там реконструкцию? — Вы что — всерьез собираетесь посылать туда группу захвата? — удивился Грязнов. — Во-первых, как тебе прекрасно известно, никаких групп захвата у меня нет. Руководить операцией будет Федоров. Юрий Александрович Федоров, начальник МУРа, — объяснил Меркулов Вадиму. — Единственное, что я могу: дать ему совет. И надеяться, что он к этому совету прислушается. А во-вторых… Почему бы и нет? Где-то же группы захвата нужно ставить. И резонно, если одну послать на девятнадцатый километр, а вторую — на другой конец кольцевой. Как раз в районе пересечения кольцевой и Ленинградского шоссе, — показал он на карте. — Что мы теряем? А если Вадим Николаевич окажется прав, тогда мы вообще в полном порядке, никакие «БМВ» Марату не помогут. Подал сигнал пейджер Грязнова. На экране появилось: «Фирма «Информ-Экском». Оператор 239-12-12. Абонементный номер 10-132». — Сейчас проверим, — сказал Грязнов. Он набрал номер оператора: — Передайте для абонента 10-132: «Сотовый телефон для связи с Константином Дмитриевичем 184-19-20. Желаю удачи». Все. — Через сколько времени придет сообщение? — спросил Меркулов. — Минуты через три. — А если телефон оператора будет занят? — Телефон многоканальный. Он никогда не бывает занят. И почти тотчас же пискнул пейджер, на дисплее «Нэка» возник текст, переданный Грязновым. — Вот это техника! — позавидовал Меркулов. — Нам бы такую! — Когда-нибудь будет и у вас, — успокоил его Грязнов. — Когда-нибудь! Нужна сегодня, сейчас! — Пока попользуетесь моей. — Даже не знаю, Слава, что бы мы делали без твоей помощи! Грязнов усмехнулся: — Вы думаете, я вам помогаю? Нет, Константин Дмитриевич, прежде всего — себе. Чем меньше останется нечисти, тем спокойнее будут жить люди. Тем больше свободного времени у них будет. А для чего людям свободное время? Чтобы заниматься любовью. А где любовь, там и ревность, измены. Алчущая доказательств неверность. И верность, требующая подтверждения. Вот тут и открывается обширное поле деятельности для моей «Глории». В другое время Вадим, может, и оценил бы парадокс Грязнова, но сейчас ему было не до этого. — Сколько людей в группах захвата? — спросил он у Меркулова. — По двенадцать в каждой. Не считая водителей. — Если кадры Марата приедут раньше, пусть Федоров остановит своих. Пусть даже не приближаются к месту встречи. — Почему? — Их перестреляют. Всех до единого. — Думаете, Марат на это пойдет? — Он на все пойдет. — А как же вы? — Не знаю, — сказал Вадим. — Буду смотреть. По обстановке. В кабинет всунулся следователь Косенков: — Можно? — Заходи, — пригласил Меркулов. — Назови цифру — от единицы до десяти. Какую угодно! — Четыре. Меркулов оглянулся на Вадима: — А он говорит — четыре. — Но ему же лет двадцать пять, — отозвался Вадим. — А Марату — под пятьдесят. — Да, пятьдесят два, — подтвердил Меркулов. — Ладно, докладывай! — кивнул он Косенкову. Докладывать было практически не о чем: проверили все известные квартиры в Москве и в пригородах, семьи Вадима не обнаружили ни в одной. — Квартиры в районе Речного вокзала были? — спросил Меркулов. — Вроде нет… — Косенков полистал свою записную книжку, уверенно повторил: — Нет. — А где Турецкий? — Поехал в «Русь». Часа три назад. — Что ж, подождем… Но у Вадима уже не было времени ждать. Половина шестого. А еще нужно было добраться до поселка, взять «Запорожец», потом заехать на Савеловский вокзал за грузом. И обязательно проскочить на девятнадцатый километр МКАД — осмотреться там. Вероятность того, что удастся назначить встречу именно на девятнадцатом километре, была небольшой, но она все же была. И подготовиться к ней нужно было заранее. И еще одно беспокоило Вадима. Марату наверняка уже сообщили, что он оторвался от слежки. И Марат обязательно попытается снова выйти на его след. Пошлет своих к МУРу. А возможно — не только к МУРу. Ливия, бомба, убийство Барсукова — это были не муровские дела, Марат не мог этого не понимать. А значит — может отправить своих людей и к воротам Генеральной прокуратуры. Возможность этого была, конечно, очень небольшой. Но и ею пренебрегать не следовало. Не та ситуация. Любая оплошность могла стоить слишком дорого. — Вы не могли бы дать мне какую-нибудь машину? — спросил Вадим у Меркулова. — Часа на два. — Разве что мою «Волгу». Остальные в разгоне. Но она приметная — с антеннами и с «мигалкой». — Это неважно. — Возьмете груз? — Да. — Не рискованно? Ехать к Марату с настоящим грузом… — Я рискую совсем не грузом, — ответил Вадим. «Что ж, он имеет на это право, — подумал Меркулов. — Сейчас он имеет право на все». Предупредил: — Марат свяжется с вами около одиннадцати вечера. А встречу назначит не позже чем на двенадцать. — Вы в этом уверены? — Курьер, — напомнил Меркулов. — Последний самолет в Ригу уходит в 1.55. В порту нужно быть за час. И час на дорогу. Откуда вы будете звонить? Вадим подошел к карте Москвы и показал на пересечение кольцевой с дорогой на Белую Дачу: — Здесь пост ГАИ и рядом — телефонные будки. Две или три, не помню. Позвоню Марату и сразу — вам. — А если автоматы не работают? Или трубки обрезаны? Не годится. Сделаем по-другому, — предложил Меркулов. — К половине одиннадцатого вечера я подошлю туда нашу машину. В ней будет следователь Косенков. Созвонитесь с Маратом из автомата или из поста ГАИ, телефон там наверняка в порядке. И как только определите место встречи, сразу же — Косенкову. А он по спецсвязи — мне. — А если Марат позвонит раньше? — спросил Вадим. — Свяжетесь со мной по сотовому телефону. Номер — у вас на пейджере. — Меркулов обернулся к Косенкову. — Все ясно? Будете при Вадиме Николаевиче офицером связи. — Слушаюсь! — А теперь проводите его к моей «Волге». Скажете водителю: я приказал. — Серьезный малый! — заметил Грязнов, когда Вадим и Косенков вышли. — Будешь серьезным, когда так припрет!.. Куда же Турецкий подевался? Пора бы ему и объявиться!.. Спустившись во двор, Вадим открыл заднюю дверцу черной меркуловской «Волги» и привычно втиснулся между сиденьем и передними креслами. И только когда машина отъехала от прокуратуры на несколько кварталов, поднялся. — Куда едем? — спросил водитель. — На Савеловский вокзал. А потом — на кольцевую. На девятнадцатый километр… IV В «Руси» гуляла богатая свадьба. Площадка перед деревянным теремом ресторана была заставлена украшенными разноцветными лентами «вольво», «бээмвухами» и «мерседесами». Возле крыльца «Руси» красовался белоснежный «роллс-ройс» со спаренными золотыми кольцами на крыше и куклой спереди. Среди всего этого сверкающего лака и хрома служебный «жигуленок», на котором приехал Турецкий, выглядел голодранцем, сунувшимся на светский раут. Поэтому Турецкий велел водителю остановиться поодаль и прошел к входу. На крыльце стояли, покуривая, два молодых человека в черных костюмах и с красными широкими лентами через плечо. Но это были не свадебные шафера. Это была охрана. Турецкий не стал даже и пытаться выдать себя за приглашенного на эту вопиюще роскошную свадьбу. — Я из фирмы «Микомс», — представился он. — Буженина, карбонат, ветчина. Мне нужна барменша. Ирина Ивановна. Мы поставляем в «Русь» свою продукцию. — Оружие есть? — спросил один из парней. Свой «ПМ» Турецкий оставил в сейфе сразу после возвращения из Иркутска, поэтому без опаски поднял руки: — Можете обыскать. Его сноровисто охлопали по бокам и груди, потом один из охранников провел его черным ходом, через кухню, в бар. Барменшу «Руси» Турецкий видел только на фотографии, но узнал сразу. — Здравствуйте, Ирина Ивановна, — проговорил он. — Вам привет от Константина Дмитриевича Меркулова. — Минутку! — Она подозвала официантку, кивнула: — Побудь за стойкой! — И провела Турецкого в комнату за баром. — Что случилось? Почему он сам не приехал? — Он сейчас очень занят. Я его помощник. Турецкий показал удостоверение. — Марата, значит, еще не взяли? — догадалась она. — Пока нет. Скажите, когда к Марату приезжали гости, он принимал их здесь? — Здесь — очень редко. Чаще не здесь. — Почему вы так думаете? — А очень просто, — объяснила барменша. — Закуски им отправляли. Холодное: заливное, форшмак, ростбиф. У нас же очень хорошая кухня. Упаковывали в коробки и увозили. — Куда? — Этого не знаю. Мое дело было собрать, а увозили его парни. — Много было закусок? — Когда как. На двоих-троих. А несколько раз было и больше — человек на пять или на шесть. По две, а то и по три картонных коробки. — А почему он не принимал гостей здесь? — Он же осторожный, как волк. Здесь бывали в основном свои. С чужими встречался где-то на стороне. — В ресторанах? — Зачем в ресторан везти от нас закуски? На каких-то квартирах. А на каких… Может, Люська знает? — спросила она себя. — А что, может, и вспомнит. Турецкий насторожился: — Кто такая Люська? — Была тут одна. Мне немного помогала. И к его гостям ездила. — Как официантка? — Нет. — Ирина Ивановна усмехнулась. — Увидите ее — сами поймете. — У вас есть ее адрес? — Адреса нет. А телефон должен быть. Приходилось иногда вызывать — когда Марат велел… — Она полистала пухлую записную книжку. — Да, есть. Вот он! Турецкий записал номер: — Когда она была здесь последний раз? — Да уж с неделю не появлялась. С пятницы. Убежала — когда Марат устроил пальбу. Должно быть, сидит дома, дрожит от страха. — Чего ей бояться? — не понял Турецкий. — Они же пистолет искали. Который Марат бросил. И ее трясли. — А вас? — И меня пытались. Да на меня где сядешь, там и слезешь. Послала я их. Сказала, что менты, скорей всего, подобрали. — И они поверили? — А что им оставалось?.. Из зала донеслись бравурные звуки туша и дружное многоголосое «горько». — Кто это у вас там жирует? — поинтересовался Турецкий. — Хозяева новой жизни. Директор какого-то концерна сына женит. На три дня всю «Русь» откупили. Прямо хоть за Зюганова голосуй! — А кормиться с кого будете? — Тоже верно… Вновь черным ходом, через кухню, барменша вывела его из бара. — Когда же вы с Маратом-то покончите? — спросила она. — Сегодня ночью, — ответил Турецкий. — Точно? — Точно. — Ну дай-то вам Бог удачи!.. Из поста ГАИ, стоявшего на повороте к «Руси», Турецкий позвонил в справочную службу УВД и по номеру телефона узнал адрес Люськи. Она жила в Гольянове. Людмила Георгиевна Файко. Минут через сорок, увидев ее на пороге, Турецкий сразу догадался, что имела в виду барменша, когда сказала: «Сами поймете». Длинноволосая крашеная блондинка, вызывающий бюст не меньше пятого размера, стройные ноги. Но сейчас она вряд ли годилась для обслуживания даже самых неприхотливых гостей Марата: неряшливые космы волос, опухшее, с нездоровой кожей, лицо, затрапезный халат, равнодушные пустые глаза. — Заходи, — кивнула она Турецкому, даже не поинтересовавшись, кто он и для чего заявился. В квартире был редкостный кавардак: разбросанное по тахте и креслам белье, пустые бутылки по углам, окурки в пепельнице и кофейной чашке. На журнальном столике стоял пузатый фужер и початая бутылка «Метаксы». — Уютно у тебя, — отметил Турецкий. — Как в солдатской казарме на другой день после дембеля. Оттягиваешься? — Праздник у меня сегодня. Юбилей, — сказала хозяйка. Она достала из серванта еще один фужер, плеснула из бутылки Турецкому и себе. — Пей!.. — Сделала хороший глоток, закурила «Мальборо» и объяснила: — Ровно пять лет назад я приехала в Москву. Из Тюмени. Покорять столицу! — Она засмеялась. — И покорила! Неделю уже боюсь даже нос на улицу высунуть. Ты от Марата? — Нет, — сказал Турецкий. — Врешь, наверно. А может, не врешь. У Марата таких нет. — Каких? — Таких. Кожей от тебя пахнет. Как это — портупеей. И кобурой. Мент, что ли? Или военный? В наблюдательности ей было не отказать. Турецкий распахнул полы своей куртки, показывая, что ни портупеи, ни кобуры на нем нет. Но она даже и не посмотрела. — А мне уже все равно!.. Ты женат? — Женат. — Жена хорошая? — Хорошая. — Я тоже была замужем. Математик, кандидат наук. Хороший был парень. Но и сволочь порядочная. Вот объясни мне, как так можно? Он же любил меня. И ревновал. По-черному. А на каждую деловую встречу брал с собой: чтобы я сиськами трясла. Старперы, конечно, слюни распускали и помогали ему. Я ему всю карьеру сделала. А он же после этого сцены мне закатывал, даже бил!.. Турецкий понимал: ей нужно выговориться. Все равно перед кем. И хотя сейчас его меньше всего интересовали подробности ее жизни, он терпеливо слушал, лишь изредка задавая вопросы. История, в общем, была довольно обычной. Девочка из провинции, из нормальной семьи. После школы посидела секретаршей в какой-то из тюменских контор, потом поехала поступать во ВГИК. Но смазливой внешности и роскошного бюста оказалось достаточно даже для того, чтобы пройти отборочный тур. Чтобы не возвращаться в опостылевшую Тюмень, устроилась по лимиту штукатуром на стройку. Жила в общежитии. Потом подцепила профессорского сынка — кандидата наук. Для этого ее внешних данных оказалось достаточно. Но и тут все пошло наперекосяк. — Ты ему изменяла? — спросил Турецкий — просто для того, чтобы что-то спросить. — Сначала нет. А потом… Однажды он познакомил меня с одним человеком. Как всегда — деловая встреча. Он хотел устроиться к нему на работу, в какой-то информационный центр. И человек оказался потрясающе интересным. Сильным. Очень богатым. А главное — настоящим мужиком. Мой муж был перед ним — просто мозгляк. Ну, и я стала его любовницей. — А муж? — Он отправил его на полгода в Японию. Стажироваться по компьютерам. Турецкий переспросил: — По компьютерам? — Ну да. А потом взял его на работу. Большая шишка сейчас — начальник информационного центра в каком-то фонде. То ли «Согласие», то ли «Реформа». Что-то в этом роде. «Вот, значит, кто занимается у Марата компьютерным обеспечением!» — понял Турецкий и похвалил себя за терпение, с которым слушал исповедь этой невезучей красотки. — Этот человек был — Марат? — спросил он, хотя уже не сомневался в ответе. Она кивнула: — Да… Потом у него появилась другая… А в общем, кому это интересно!.. — Она сделала еще пару глотков коньяка и посмотрела на Турецкого так, словно только что его увидела. — А ты-то зачем пришел? — Тебе случалось ездить к гостям Марата на какие-нибудь квартиры? Она только рукой махнула: — Даже вспоминать об этом не хочу! — Придется вспомнить, Людмила Георгиевна, — жестко сказал Турецкий. Она даже протрезвела: — Ты кто такой? — Пока я для тебя — никто, — успокоил ее Турецкий. — Просто сон. Проснешься — и меня нет. И все забудешь. Но если не ответишь на мои вопросы, это будет твой самый кошмарный сон. И ты никогда его не забудешь. — Марат меня убьет. — Можешь вычеркнуть его из своей будущей жизни, — сказал Турецкий. И он сам в это верил. — Итак — ездила? — Ну, ездила… — В какие? В однокомнатные, двухкомнатные, трехкомнатные? — Чаще — в однокомнатные. Но было — и в трехкомнатную. Когда гостей было двое или трое. — Ездила одна? — Нет, звонила знакомым. Подругам. Однокомнатные квартиры сейчас Турецкого не интересовали. Мать Вадима, жена, дочь, человека два или три охраны — в однокомнатную не втиснуть. А в трехкомнатную — в самый раз. — Трехкомнатная была одна? Или несколько? — Может, и несколько. Но я ездила только в одну. — Когда ты там была в последний раз? — С месяц назад. Приезжали какие-то двое из Приднестровья. Майор и полковник. Нажрались, как свиньи. Мы убежали, я даже плащ забыла. Хороший плащ, французский. — Адрес помнишь? — Нет. Как доехать — помню. — Одевайся. Приведи себя в порядок. Сейчас поедем туда. — Зачем? — испугалась Люська. — За твоим плащом… Где у тебя телефон? Турецкий набрал номер Меркулова: — Константин Дмитриевич, это я. Похоже, я их нашел. Трехкомнатная квартира. Аккуратно проверю, сразу же сообщу. — Где квартира? Турецкий оглянулся на Люську: — В каком районе квартира? — В Кузьминках. — В Кузьминках, — повторил в трубку Турецкий. — Отставить, — приказал Меркулов. — Сворачивайся и быстро ко мне. Я буду в МУРе у Федорова. — Но почему?! — поразился Турецкий. — Потому что семья Вадима — на Речном вокзале!.. Едва Турецкий въехал во двор знаменитой Петровки, 38, как сразу же ощутил необычную, напряженную атмосферу. Возле машин сновали люди в камуфляже, с короткими десантными автоматами. Ворота почти не закрывались: одни машины выезжали, другие въезжали. В глубине двора стоял совершенно неуместный здесь защитного цвета «КАМАЗ» какой-то войсковой части с крытым тентом кузовом. Задний борт «КАМАЗа» был откинут, в кузов грузили штатив, похожий на теодолитный, какие-то ящики. Руководил погрузкой начальник второго отдела МУРа Яковлев. И хотя Меркулов приказал явиться срочно, Турецкий не удержался, чтобы не поинтересоваться, что здесь происходит. — Привет, Володя! — Он пожал руку Яковлеву. — Чем это вы тут занимаетесь? — Готовим ПКП — передвижной командный пункт. Аккуратней, аккуратней! — прикрикнул Яковлев на своих молодых сотрудников. — Это же вам не снаряды! — А что? — спросил Турецкий. — Система оперативной связи. Стереотруба с телекамерой и прибором ночного видения. — ПКП, — повторил Турецкий. — Куда же вы его поставите? — Умеешь ты задавать вопросы! — констатировал Яковлев. — Вот если бы еще так же хорошо умел на них отвечать! Увидимся позже. Похоже, ночка сегодня будет горячей!.. Шел уже девятый час вечера, но народу в МУРе было, как показалось Турецкому, не меньше, чем в самый разгар рабочего дня. Никто не шлялся по коридорам, не травил анекдотов, перекуривая на лестничных площадках. Все было словно бы пропитано тревожным ожиданием, предшествующим началу опасной и совершенно необычной по своему размаху операции. В кабинете начальника МУРа генерала Федорова только что закончилась оперативка, на которой были окончательно уточнены задачи каждой из групп, участники совещания озабоченно пересекали приемную и расходились по своим кабинетам. Почти у всех под пиджаками и куртками угадывались кобуры с табельными «ПМ». В просторном, не меньше меркуловского, кабинете начальника МУРа, кроме самого Федорова, были Меркулов и Генеральный прокурор России. Федоров пожал руку Турецкому и кивнул на кресло, приглашая садиться. Потом обратился к Меркулову и генеральному прокурору: — Прошу извинить, что попросил вас приехать сюда, а не сам приехал к вам. Но сами видите, какая сейчас запарка… — Не извиняйтесь, Юрий Александрович, — перебил его генеральный прокурор. — Как вы знаете, опыта работы в прокуратуре и тем более в уголовном розыске у меня нет, так что я рад любой возможности вникнуть в детали вашей деятельности. — Я хотел бы, чтобы мы вместе послушали одну запись, — продолжал Федоров. — Она сделана сегодня в 14.20. Константин Дмитриевич уже знаком с ней. — Тебе, Александр Борисович, тоже нужно ее послушать, — проговорил Меркулов, обращаясь к Турецкому. — Она имеет прямое отношение к делу профессора Осмоловского. Федоров включил магнитофон: «— Приветствую, Михаил Александрович! Как самочувствие? — Кто это? — Не узнаешь старых друзей? Нехорошо! — Минутку!.. Никого ко мне не пускать, ни с кем не соединять!.. Алло! Откуда ты звонишь? — Успокойся, из автомата…» Федоров остановил пленку. Объяснил: — Звонит Рогожин. Тот самый Марат. По прямому телефону Грошева, этого номера нет ни в одном справочнике, только в правительственных. «Пуск»: «— Слушай внимательно и запоминай. Сегодня ночью ты летишь в Ригу. Свяжись с начальником службы безопасности Латвии, предупреди, что приедешь. Предлог: в Москве захвачены международные террористы. Прибыли из Риги. Есть настоятельная необходимость срочно скоординировать совместные мероприятия. В этом роде. — В чем — срочность? — Израиль потребовал экстрадиции террористов. Москва должна согласовать этой с Ригой. И очень срочно. — А Израиль потребовал? — Понятия не имею. Но и в Риге об этом ничего не знают. Поверят, что потребовал. Проходит? — Проходит. — Постарайся, чтобы шеф безопасности встретил тебя сам. Или пусть пришлет своего заместителя. — Зачем? — Чтобы не было проблем на таможне. — Я должен что-то отвезти? — Чемодан. Из гостиницы позвонишь, телефон скажу. За чемоданом приедут. Получишь бабки: триста тысяч баксов. Проверишь. Потом отдашь чемодан. Бабки привезешь мне. Твои пять процентов. — Что в чемодане? — Меньше знаешь — лучше спишь. — А все-таки? — Я сказал: не твои дела. Заткнись и слушай. В Ригу возьмешь с собой пару своих. С пушками. На всякий пожарный. Рейс в 1.55. Закажи билеты. Твои люди пусть ждут тебя в Шереметьеве. А мы с тобой встретимся на кольцевой, на внутренней стороне. В двенадцать ночи. — Где? — Потом уточню. Сиди на этом телефоне и жди. Позвоню около одиннадцати. Шофера отпусти, машину поведешь сам. Все запомнил? — Все. — И вот что еще. Не худо бы, чтобы тебя в Шереметьеве кто-нибудь провожал. Кто-нибудь из больших людей. Для прикрытия. — Для чего мне прикрытие? — Не заносись — больней падать. Ты знаешь мое правило: лучше перебдеть, чем недобдеть. Есть у тебя кто-нибудь на примете? — Нужно подумать. — Ну так думай, думай! — Полковник из президентской охраны — подойдет? — Президентская охрана? Неплохо. Кто такой? — Ты его не знаешь. Он мне обязан, я его продвинул туда. Когда еще был в Думе. — Ладно, годится. До скорого!..» «Стоп». — В чемодане — литий? — спросил генеральный прокурор. — Да, — ответил Федоров. — Есть еще небольшая запись. Сделана с этого же телефона. В 15.10. Уже после того, как Грошев созвонился с Ригой. — Разговор записан? — Конечно. Но в нем — ничего нового. Эта запись важней. Федоров вставил в магнитофон другую кассету: «— Иннокентий Павлович? — Слушаю. — Привет, Кеша! Это Грошев. — Рад тебя слышать, Михаил Андреевич! Давно не виделись! — И я о том же. Сегодня ночью я лечу в Ригу. Не проводишь? А по дороге и поболтали бы, выпили коньячку. Как ты на это? — Не темни, Михаил Андреевич. В чем дело? — Я везу очень важные документы. Если что-нибудь возникнет, прикроешь меня. — Что может возникнуть? — Уверен, ничего. Но лучше перебдеть. Сам знаешь, у нас хватает заклятых друзей. Сделаешь? — Как я могу тебе отказать? — Встретимся в Шереметьеве-2. Без четверти час. Я буду на служебной «ауди»…» Федоров остановил запись. — Три вопроса, — проговорил он. — Первый. Марат не сомневается, что получит груз… — А он его получит? — перебил генеральный прокурор. — Постараемся не допустить. Но — может. — А если перехватить его по дороге? — Заложники, — напомнил Меркулов. — Да-да, понимаю. В чем же вопрос? — Зачем он тащит Грошева на место встречи? Гораздо проще: доставить груз в Шереметьево и там его передать. — Не вопрос, — вмешался Турецкий. — Марат хочет его повязать. Как мокрым делом. — Думаешь, боится провала? — спросил Федоров. — Вряд ли. Но он же осторожный, как волк, — повторил Турецкий слова барменши «Руси». — Скорей — на будущее. Если когда-нибудь это дело всплывет, Грошеву придется защищать не Марата, а прежде всего — самого себя. И тут он из кожи вылезет. — Логично, — согласился Федоров. — Вопрос второй. Почему на роль курьера он выбрал Грошева? Обычно, насколько я понял, груз доставляли до рижской таможни. А тут — в саму Ригу. На нашей таможне в последнее время не было крупной чистки? — спросил он у генерального прокурора. — Нет. Я бы об этом знал. — Может, в Риге таможню почистили? — предположил Турецкий. — Или Аббас перестраховался. Он же тоже осторожный волчара! — Возможно и это… И третий вопрос, самый главный. Полковник из президентский охраны. Его фамилия Николаев. — Как вы это узнали? — изумился генеральный прокурор. — В президентской охране всего один полковник по имени Иннокентий Павлович, — вместо Федорова ответил Меркулов. — Мне помогли это выяснить. — Кто? — Один из помощников Президента. Мы с ним вместе учились на юрфаке. — Но если вы знаете этого полковника, в чем проблема? — спросил генеральный прокурор. — Если нам удастся захватить Рогожина и Грошева в момент получения ими груза лития, проблемы не будет, — ответил Федоров. — Обоих мы арестуем, а о подозрительных связях полковника Николаева проинформируем руководителей президентской охраны. Но если Марат все же сумеет получить груз, передать его Грошеву, а тот приедет с ним в Шереметьево-2, ситуация для нас очень осложнится. Особенно если этот полковник попытается помешать задержанию Грошева. — Неужели никак нельзя предотвратить эту ситуацию? — Заложники, — снова напомнил Меркулов. — Пока семья Вадима Костикова в руках Марата, он будет диктовать нам свои условия. — Вы хотите получить мою санкцию на арест полковника Николаева? — предположил генеральный прокурор. — Нет, — возразил Федоров. — У вас для этого нет никаких оснований. — Каков же выход? — Чтобы найти его, я и попросил вас ко мне приехать. Воцарившееся в кабинете начальника МУРа молчание прервал Меркулов: — Решение этой проблемы я вижу только одно. Во время проведения операции я буду вместе с Юрием Александровичем на его командном пункте. И если ситуация сложится наихудшим для нас образом — так, как он предположил, я лично дам санкцию на задержание полковника Николаева. За попытку создать препятствия сотрудникам МУРа при выполнении ими оперативного задания. — Меркулов обернулся к Федорову. — Вас устраивает такое решение? Федоров подумал и кивнул: — Вполне. — Вы берете на себя очень большую ответственность, — предупредил Меркулова генеральный прокурор. Меркулов лишь пожал плечами: — Не стать привыкать. — В любом случае можете рассчитывать на мою поддержку. — Спасибо. — Во сколько вы планируете начать операцию? — спросил генеральный прокурор у Федорова. — Ровно в полночь… — Вот такие, Саша, наши дела, — проговорил Меркулов, когда они вернулись в его кабинет в Генеральной прокуратуре. — Ну, рассказывай, что ты там в «Руси» накопал. При упоминании майора и полковника, к которым с подругой ездила Люська, Меркулов переспросил: — Из Приднестровья? Очень любопытно!.. Но больше всего, как и предполагал Турецкий, его заинтересовал бывший муж Люськи. — Компьютерщик. Учился в Японии. Начальник информационного центра. Чрезвычайно важно!.. — А как тут у вас? — спросил Турецкий. — Меня же весь день не было. — В общем, нормально. Но в главном звене — никакой ясности… Меркулов ввел Турецкого в курс дел. И заключил: — Место встречи — самый больной вопрос. И никакого ответа пока нет. Турецкий подошел к карте Москвы: — Где маратовская автобаза? Меркулов показал. — Все равно наши успеют раньше, — предположил Турецкий. — Их «бээмвухам» нужно будет из Тушина выбраться на кольцевую — это минут двадцать, не меньше. А наши уже будут там. — А если и они заранее выйдут на кольцевую? — Это будет, конечно, хуже… Вошел водитель меркуловской «Волги». Это был молодой парень, недавно из армии. И то ли он не успел отвыкнуть от армейской дисциплины, то ли нравилось ему чувствовать себя немножко военным, но в обращении с Меркуловым он всегда старался быть по-военному четким. Так и на этот раз — доложил: — Все сделано. На Савеловском вокзале он забрал чемодан, серый такой, вроде баула. Поехали на кольцевую, у моста через Москву-реку ходил минут двадцать, что-то высматривал. Потом поехали в поселок. У гаража перегрузил чемодан в свой «запор», в багажник. Попросил меня посмотреть, не будет ли за ним хвоста, сам поехал вперед. «Запор» у него, я вам доложу! Никогда таких не видел. Ушастый, а с места взял, как ракета! И пер за сотню, я еле успевал! — Ты прямо как оперативник! — усмехнулся Меркулов. — Ну и как — был хвост? — Нет. Точно. Я его довел до Ярославки. Там он свернул на заправку, а я — сюда. — Зачем он поехал на Ярославку? — Провериться, видно, решил. Чтобы с гарантией. — Ясно. Отдыхай. Через час выезжаем. Водитель вышел. — Это он о Вадиме? — спросил Турецкий. — Что он высматривал у моста? — Считает: встреча будет там. — Почему? Меркулов не стал вдаваться в подробности, с него хватило насмешек Грязнова. Поэтому лишь пожал плечами: — Считает, и все. — А я бы прислушался, — заметил Турецкий. — Интуиция у него — дай Бог каждому! — А я и прислушался, — кивнул Меркулов. — Решили с Федоровым, что одну группу поставим там. Но шансов очень немного. — Послушай, Костя, — проговорил Турецкий. — Я насчет этого полковника из президентской охраны. Может, не стоит тебе подставляться? Давай лучше я поеду в Шереметьево и, если что, сам прихвачу этого гада. А что? Имею право. В конце концов, я следователь по особо важным делам. — Вот давай и будем заниматься особо важными делами. Я — своими, а ты — своими. У меня есть для тебя особо важное дело. По правилам, конечно, им должны заниматься оперативники. Но если все мы будем поступать только по правилам… — Произойдет всеобщая итальянская забастовка, — закончил Турецкий. — Что за дело? — Нужно попытаться перехватить красную «тоёту» с заложниками. Сможем — все выиграем. Меркулов подвел Турецкого к карте Москвы. Показал: — Квартира с семьей Вадима — где-то здесь, на правой стороне Ленинградского шоссе, если ехать от центра. Слева — парк, там больших домов нет. Они погрузят заложников в «тоёту» и поедут в сторону кольцевой. — Могут и через центр. — Все равно сначала поедут вперед. Там разделительный газон, не развернуться. Разворот — только под мостом через канал имени Москвы. Так вот, тут, перед мостом, и устроишь засаду. С тобой будет Володя Яковлев и еще один оперативник. На муровской машине. И гаишные «Жигули», я договорился. Гаишник тормознет «тоёту»: для проверки документов. Тут и действуйте. Как — не мне тебя с Яковлевым учить. В «тоёте» будут двое. А может быть — только один человек, водитель. Вадим поставил Марату такое условие. — Он его не выполнит. — Выполнит. Но второй может выйти загодя, перед местом встречи. Если получится, сразу же сообщи Вадиму, пусть немедленно уезжает. Вот номер его пейджера и телефон оператора. — Меркулов передал Турецкому листок — Потом свяжешься со мной — по рации, из гаишной машины. — А если «тоёта» не остановится? — Думаю, остановится. Документы у них наверняка в порядке, заложники предупреждены — поднимать шума не будут. — А вдруг нервы не выдержат и все же не остановятся? — Тогда пусть уходят. Погони не устраивать. А мне сразу же доложи. Ну, как говорится, с Богом. Действуй! Но не успел Турецкий выйти из кабинета, как дверь распахнулась и на пороге возник Косенков. Вид у него был совершенно ошеломленный. — Чертовщина какая-то, Константин Дмитриевич! Только что позвонил Владимир Александрович Яковлев, из МУРа. Ему доложила «наружка»: все три «бээмвухи» выехали с автобазы и идут по Волоколамскому шоссе в сторону кольцевой! — Я же говорил, что они заранее выйдут на кольцевую, — напомнил Меркулов Турецкому. — Так в чем же чертовщина? — А в том, что все три машины пустые! — То есть как — пустые! — Да так! Только водители. И ни одного пассажира! — Что за чертовщина?! — поразился Меркулов. — Действительно чертовщина! Значит, двенадцать боевиков остались охранять базу? А кого же он пошлет на место встречи? Ничего не понимаю! Что бы все это могло значить? Но долго обсуждать это уже не было времени. Только одно Меркулов осознавал совершенно ясно: как бы ни сложилась ситуация, теперь очень многое будет зависеть от Вадима. Слишком многое. Почти все… V Без четверти десять. Вадим ехал по ярко освещенной кольцевой, и память с непрошеной услужливостью останавливала его взгляд на знакомых местах. Поворот на Носовихинское шоссе — Сергуня. Оставшиеся где-то в темноте слева развалины детского санатория — еще трое… Профессор Осмоловский и его лаборантка. Алик. Двое, пристреленные Маратом возле «Руси». Неведомый Вадиму Барсуков в далеком Иркутске. Гарик. Два молодых оперативника, следившие за трансформаторной будкой. Все, с кем он хотя бы даже отдаленно, косвенно, соприкасался, становились добычей смерти. Он словно бы нес смерть в себе. Кто следующий?.. Вадим не спешил. Пока еще спешить ему было некуда. Спереди наплывали и оставались позади дорожные указатели: 6-й километр, 8, 11, 13-й. Щедро освещенные участки МКАД сменялись темными провалами со строительной техникой по обочинам. Обычное дело: навели марафет, отрапортовали, с помпой прокатили мэра и тут же начали доделки. Но Вадиму это было сейчас только на руку. Развязка кольцевой с дорогой на Белую Дачу была на четырнадцатом километре. Вадим миновал пост ГАИ и свернул на обочину сразу же за телефонными будками. Отметил: машины со следователем Косенковым еще не было. Но едва он заглушил двигатель, как раздался сигнал пейджера. Вадим удивился: для Марата было еще слишком рано. Нажал кнопку, прочитал на дисплее: «Будьте готовы к любым неожиданностям. Три «БМВ» вышли на МКАД без пассажиров. Курьер будет на месте ровно в полночь. Напоминаю: самолет в 1.55. Попытайтесь задействовать фактор времени. Ждем вашего сообщения. Меркулов». Вадим сунул пейджер в карман. «Бээмвухи» без пассажиров. Ясно, подсядут по дороге. А те двенадцать, что приехали на них, остались охранять автобазу. Может, в фурах действительно оружие? Тогда его попытаются вывезти сегодня же ночью. Даже с боем. «Проклятый недоумок!» — обругал себя Вадим за то, что сказал Марату про радиомаяк Это было непростительной, преступной ошибкой. Но откуда он тогда мог знать про фуры? «Попытайтесь задействовать фактор времени». Только на это у Вадима и была вся надежда. И хотя в сообщении Меркулова не было ничего, что могло бы реально помочь Вадиму, он ощутил к Меркулову благодарность. Особенно его тронуло слово «ждем». Не «жду», а именно «ждем». Вадим почувствовал себя не таким одиноким. Начало одиннадцатого. По крыше «Запорожца» забарабанил дождь. На востоке погромыхивало, оттуда надвигалась гроза. Натянув на голову куртку, Вадим проскочил к телефонным будкам. Как ни странно, все три трубки были на месте и в них гудело. Но эти заразы могли жрать жетоны, а с абонентом не соединять. Для проверки нужно было кому-нибудь позвонить. Вадим набрал телефон Петровича. Тот словно бы ждал его звонка. — Ты уже слышал? По Московской программе сказали — про твою семью! Украли, сволочи! Я ж говорил: нужно было их посадить! Сразу же, еще до телеграммы! — Нельзя было, — возразил Вадим. — Можно! Нужно! Я дурак! И ты дурак! И твой Меркулов дурак! До генерала дослужился, а ума не набрался! Все просрали! Что теперь делать? — Мы уже знаем, где они, — попытался успокоить его Вадим. — Точно знаете? — переспросил Петрович. — Почти. — Почти! Это как баба: почти беременная! Они хоть живы? — Живы. И здоровы. Я сегодня разговаривал с Ритой и с матерью. — И то слава Богу!.. Может, как-нибудь обойдется? Как думаешь? — Надеемся, — ответил Вадим. — Я вот о чем хотел вас попросить. Ключ от гаража я бросил в свой почтовый ящик. Если со мной что-нибудь случится, пошарьте в шкафчике в гараже. И что найдете — суньте в пакет, который я вам дал. Сделаете? — Случится, случится! — рассердился Петрович. — С тобой уже сто раз могло все случиться? И сейчас не случится! Только сам в пекло не лезь! — Постараюсь… Вадим вернулся в машину. Гроза уже приблизилась к самой Москве, вовсю хлестал дождь, раскаты грома заглушали гул проходящих по кольцевой тяжелых грузовиков. Вадим откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Нужно было собраться с мыслями. Но мысль была только одна: «Скорей бы все это кончилось!» И вместо того чтобы попытаться подготовиться к разговору с Маратом, Вадим стал думать о том, как хорошо будет, когда все это кончится: взять своих и поехать в Перхушково. Сразу, не заезжая даже домой. Бензобак залит под завязку, две полные канистры в багажнике. Нет, не в Перхушково. На юг, к морю, под Геленджик. Как когда-то ездили — в давние счастливые годы. С матерью, Ритой и совсем еще маленькой Аленкой. Как хорошо будет въезжать из ранней московской весны в щедрое южное лето, покупать по дороге клубнику и черешню, останавливаться на ночлег на придорожных стоянках среди такого же кочевого, как и они, беззаботного люда, кипятить на паяльной лампе чайник, а потом лежать на надувных матрасах, глядя на низкие крупные звезды, пока не снизойдет блаженный счастливый сон. Как будет радоваться новым местам и новым людям мать. Как будет болтать Аленка. Как будет беззаботно, как когда-то, смеяться Рита… Сзади посигналили. Вадим оглянулся. Почти впритык к телефонным будкам стоял светлый «жигуленок», из открытой дверцы высовывался Косенков и махал рукой. Вадим перебрался в его машину. — Был сигнал? — спросил Косенков. — Пока нет. — Вадим взглянул на часы: половина одиннадцатого. — Скоро будет. Ожила рация: — «Первый» вызывает «Двадцать седьмого». Прием. Водитель взял микрофон: — Я — «Двадцать седьмой». — Как слышите меня? — Слышу вас хорошо. — Проверка связи. Рация умолкла. — Гроза, — заметил Косенков. — Гроза, — согласился Вадим. — Это хорошо или плохо? — Что? — Гроза. Вадим пожал плечами: — Понятия не имею. А по-твоему? — Может, хорошо. — Косенков задумался, будто бы задремал, и добавил: — А может, и плохо. И тут пропищал пейджер. «299-12-16. М.» Вадим и Косенков разом выскочили из машины и втиснулись в телефонную будку. Вадим бросил жетон и набрал номер: — Алло! — Это ты? — услышал он голос Марата. И тут же нажал на рычаг. Связь прервалась. — Ты что?! — возмутился Косенков. — Не мешай!.. — Вадим бросил еще один жетон и снова набрал номер. — Слушаю! — Что там у тебя такое? — раздраженно спросил Марат. — Автомат плохо работает. — Откуда ты звонишь? — Тебе адрес назвать? И сказать, где я буду ждать твоих кадров? — Плевать мне на адрес! Сколько тебе нужно, чтобы доехать до кольцевой? — Смотря куда. — В среднем! — Час. Или полтора. — Ты что — на велосипеде? — Но у меня же не «БМВ», всего-навсего «Запорожец». — Встретимся ровно в двенадцать. Где? — Называй, — предложил Вадим. — Шестидесятый километр. — Тридцатый, — не задумываясь, сказал Вадим и снова тотчас прервал связь. — Ты что делаешь?! — заорал Косенков. — Совсем спятил?! — Не лезь! У него нет времени. А у нас есть. — Понял. Все понял! — закивал Косенков. — Молчу. На этот раз, прежде чем набрать номер, Вадим выждал минуты три. — Куда ты все время пропадаешь? — спросил он, услышав «алло» Марата. — Я пропадаю?! Ты что, твою мать, не мог нормального телефона найти?! — Не я же эти автоматы делаю. Так что: тридцатый километр? — Значит, там будут твои менты? — А на шестидесятом — твои? — Сто десятый. — Сорок восьмой. — Седьмой. — Девяносто третий. У нас с тобой прямо лото! — Хорошо, на девяносто третьем, — неожиданно согласился Марат. — Я передумал, — нахально сказал Вадим. — На тридцать шестом. Он прервал связь и выждал уже минут пять. — Послушай, ты, ублюдок! — проговорил Марат, когда Вадим снова набрал номер. — Мне все равно, на каком километре мы встретимся. Мне нужно только, чтобы там не было ментов! — А мне, ублюдок, нужно, чтобы там не было твоих, — ответил Вадим. — Ну что, будем дальше ругаться? Давай. Только учти, у меня осталось всего два жетона. А до метро ехать минут пятнадцать. Может, поговорим по-деловому? — Что ты предлагаешь? — спросил Марат. — Сделаем по-честному. На кольцевой — сто четырнадцать километров, правильно? — Ну? — Бросим жребий. Нарежем сто четырнадцать бумажек, напишем на них номера. И какой вытащится, там и встретимся. — Где же мы этот жребий будем бросать? — Где скажешь. — Годится. Подъезжай. На Садовое кольцо, возле… Вадим быстро нажал на рычаг. — Ну, ты даешь! — восхитился Косенков. — Прямо кайф! — Потом будем кайфовать, — хмуро ответил Вадим и посмотрел на часы: без пяти одиннадцать. Он снова набрал номер. — Ты сказал: на Садовом кольце. Где на Садовом? — Возле Центрального парка культуры и отдыха. Пока едешь, мы нарежем бумажек. — Согласен, — сказал Вадим. — Только приеду не я. — А кто? — Неужели ты думаешь, что я припрусь с грузом прямо к тебе в лапы? Рядом со мной тут — мой офицер связи. Его фамилия Косенков. Он и приедет. А потом мне сообщит… Ну? Думай быстрей, у меня остался всего один жетон. — Не годится, — сказал наконец Марат. — Долго. Пока он приедет. Пока заготовим бумажки… — А ты куда-нибудь спешишь? — невинно поинтересовался Вадим. — У нас с тобой вся ночь впереди… Хорошо, предлагаю последний вариант, — решительно сказал он. — Честный. — Какой? — Сначала я хочу, чтобы ты понял: мне не нужны ни погони, ни перестрелки. Мне нужно только одно: отдать тебе груз, получить своих и спокойно уехать. Ты это понял? — Понял. — Тогда слушай внимательно. Учти: я не задаю тебе никаких наводящих вопросов, ничего не подсказываю, вообще ничего не говорю. Так? — Так, — согласился Марат. — А теперь быстро, не задумываясь, назови любую цифру из первого десятка. Любую: от единицы до десяти! Ну? Марат чуть помедлил и сказал: — Шесть. VI И сразу счет времени пошел на минуты. 23.08. Рванули с места и ушли вперед милицейские «Жигули» с Косенковым. 23.13. Вадим пересек мост через Москву-реку и сбавил скорость. Справа на обочине, сразу за мостом, темнели три бульдозера и экскаватор «Камацу». Напротив, на другой стороне кольцевой, стояли еще два бульдозера и грузовик с компрессором. Вадим все это рассмотрел, когда подъезжал сюда на меркуловской «Волге». Он еще тогда решил, что будет ждать Марата не на внутренней стороне кольцевой, как договаривались, а на внешней — как раз напротив назначенного места встречи. Между бульдозерами, за грузовиком, можно было спрятать «Запорожец», оттуда удобно было наблюдать за происходящим, а как только понадобится — можно будет сразу же пересечь кольцевую, поперек: бетонный разделительный надолб начинался метрах в двадцати за мостом. Вадим знал, что еще пятнадцать минут назад, когда Марат делил сто четырнадцать на шесть, на правой обочине стояли три муровские машины с группой захвата. Сейчас не было ни одной. И людей не было: они будто растворились в темноте за экскаватором и бульдозерами. Пока все складывалось удачно. Очень удачно. Даже слишком удачно. Вадим поехал быстрей. Он уже проскочил разрыв между мостом и разделительным надолбом, теперь — чтобы оказаться у моста на внешней стороне кольцевой — нужно было развернуться на развязке между МКАД и Каширским шоссе. Двадцать четвертый километр. Шесть минут туда, шесть обратно. Нормально. В полукилометре от моста Вадим заметил приткнувшийся к обочине «КАМАЗ» с крытым брезентовым верхом, но не обратил на него внимания. 23.16. В кузове «КАМАЗа» Меркулов посмотрел на часы и спросил у Федорова, прильнувшего к окулярам стереотрубы, нацеленной на место засады: — Как там? — Пока все тихо. — Федоров тоже взглянул на часы. — Турецкому не пора объявиться? — Должен. Вот-вот!.. 23.18. Движение на Ленинградском шоссе было довольно оживленным, но красную «тоёту» Турецкий увидел еще издали. Она шла в левом ряду, не пытаясь обгонять попутные «Волги» и «Жигули». Справа тащился желтый огромный молоковоз с цистерной на прицепе. — Приготовься! — бросил Турецкий молодому лейтенанту милиции, стоявшему возле гаишной машины с жезлом в руках. — Вон они! — Вижу! Лейтенант шагнул на проезжую часть. Но и за рулем «тоёты» был не дурак. Он тоже еще издали заметил «Жигули» ГАИ и решил не рисковать: сбросил скорость, дождался, когда сзади подтянется молоковоз, и, едва тот поравнялся с гаишным «жигуленком», прибавил газу. Лейтенант замахал жезлом, засвистел, но водитель «тоёты» его даже не увидел. Молоковоз затормозил, шофер решил, что останавливают его. — Езжай, езжай! — крикнул ему лейтенант и растерянно обернулся к Турецкому. — Что делать? «Тоёта» была уже на мосту через канал, она явно шла к кольцевой. — За ней! — приказал Турецкий Яковлеву. — Постарайтесь обогнать. Если успеете раньше меня, у поста на Варшавке устройте пробку! А я — через город. Жмите! Оперативники кинулись к машине. — Поехали! Быстро! — кивнул Турецкий лейтенанту. — Может, я поведу? — Извините, но я мастер спорта по ралли, — возразил лейтенант. — Вперед! Покажи, какой ты мастер! Взвыла сирена, завертелся маячок на крыше, машина рванулась с места. Турецкий был не робкого десятка и знал толк в быстрой езде. Но и у него душа обмирала и от ужаса закрывались глаза, когда гаишный «жигуль» вылетал на встречную полосу лоб в лоб с идущими по ней машинами или когда, проскакивая на красный свет, чудом уворачивался от автобусов и грузовиков. Ленинградка. Беговая. Садовое… Через семнадцать минут они уже сворачивали к Варшавке. «Успеем! — понял Турецкий. — Если, конечно, вообще доедем!..» 23.32. Вадим загнал «Запорожец» за грузовик с компрессором, заглушил двигатель и выключил габариты. Вышел из машины, осторожно выглянул из-за грузовика. На той стороне было тихо, не заметно было никакого движения. Гроза сместилась куда-то к югу. На фоне зарева от городских огней, стоявшего над Москвой, отчетливо вырисовывались силуэты экскаватора и бульдозеров. Дождь прервался. По кольцевой в обе стороны время от времени проходили легковушки и грузовики, далеко по обочинам разбрасывая скопившуюся на асфальте воду. Почему-то явственно воняло кошачьей мочой. Вадим принюхался, понял: запах шел от бетона разделительного надолба — такая, видно, была краска, не успевшая высохнуть из-за дождя. Он напряженно всматривался в освещенные гирляндой фонарей пролеты моста. Именно оттуда, по его расчетам, должны были появиться три синие «БМВ» с командой Марата. И должно было это произойти с минуты на минуту. Они и появились. Но не на мосту, а со стороны Каширки. Три. Одна за одной. Пролетели в пяти метрах от грузовика, за которым стоял Вадим. Он поразился: все три машины шли без пассажиров. Об этом Меркулов предупреждал, но они уже давно должны были взять команду Марата. Может быть, маратовские кадры ждут «бээмвухи» где-нибудь в районе Капотни или Волгоградки? Или той же Белой Дачи? Тогда минут через двадцать они должны будут появиться со стороны моста, уже с пассажирами. Все равно непонятно: тогда какого лешего им нужно было ехать по кольцевой, а не через город? Они бы выиграли как минимум пятнадцать или даже двадцать минут. А двадцать минут — и Марат не мог этого не понимать — могли решить все дело. И не успел он об этом подумать, как уловил какой-то посторонний звук в привычном шуме проезжающих по МКАД машин. Звук усиливался, он уже перекрывал гул двигателей даже тяжелогрузных фур. Вадим высунулся из-за грузовика и обомлел: к мосту приблизился вертолет. Транспортный. «МИ-8». Снизился почти к самой земле, метров на пятнадцать, не больше, завис над бульдозерами и «Камацу». Вспыхнули бортовые прожектора, освещая пространство внизу, и тут же погасли. Полетел вниз канат, по нему стремительно заскользили к земле темные фигуры десантников. Их было ровно двенадцать. Вертолет взмыл и ушел в сторону. И тотчас же загремели выстрелы: одиночные, словно захлебывающиеся от поспешности, и короткие автоматные очереди. И уже через минуту все стихло. Что там произошло, — там, на раскисшей от дождей глине, за бульдозерами и экскаватором? Хоть беги и смотри! Но нельзя было бежать. Нельзя! Что бы там ни произошло. 23.41. От напряжения у Вадима заломило в висках. Глаза привыкли к темноте, он видел, как на той стороне кольцевой вдоль обочины передвигаются какие-то люди, словно бы таскают тяжелые мешки. Но кто таскает и кого таскают — понять это было невозможно. И еще одно сверлило мозг: знают ли об этом Федоров и Меркулов. Они знали. И так же, как для Вадима, появление вертолета было для них полнейшей и ошеломляющей неожиданностью. — Вот, значит, что было под брезентом на маратовской автобазе! — воскликнул Меркулов. — Никакие не фуры! Никакое не оружие из Приднестровья! Вертолет! Все продается! Проклятое время! Проклятая Богом страна! И вот почему «бээмвухи» были пустые! Они должны были забрать их — после дела! Не догадался! Совок проклятый! — Да как же можно было догадаться! — попытался успокоить его Федоров. — Обязан был! За это мне деньги платят!.. При первых звуках выстрелов Меркулов схватил Федорова за плечо. — Что там происходит? Не отрываясь от стереотрубы, Федоров показал рукой на монитор включенной видеокамеры: — Сами смотрите! На экране сновали зеленоватые фигурки, сходились, падали, поднимались, снова сталкивались. Мелькали вспышки выстрелов: короткие — пистолетные, длинные — из автоматов. Но где чьи люди — не различить. 23.43. Включилась рация: — «Третий» вызывает «Первого». «Третий» — это был старший группы захвата, посланной сюда, на девятнадцатый километр. Федоров выхватил из рук оператора микрофон: — Я — «Первый». Слушаю! — Докладываю: десант обезврежен. Обезврежен десант. Пять трупов, трое раненых, четверо взяты. — Наши потери? Есть? — Есть. Двое. Насмерть. Трое ранены. — Нашим «скорая» нужна? — Нет. Царапины. — А тем? — Да пусть хоть сдохнут! — Главный объект на подходе, — предупредил Федоров. — Движется от Капотни. — Готовы. Ждем. — До связи!.. Федоров вернул микрофон оператору: — Еще двое… Молодые ребята. Будущее нашей несчастной России. Как же смотреть в глаза их женам, детям, их матерям! Не уберег! — Не уберегли, — поправил Меркулов. — Такая уж у нас работа, Юрий Александрович. Такая вот она, эта проклятая работа!.. Да куда же Турецкий с Яковлевым запропастились?! 23.46. В последний раз завизжали на повороте шины «жигуленка», машина резко затормозила перед ярко освещенным постом ГАИ. Погас проблесковый маяк, умолкла сирена. — Останавливай весь транспорт! — приказал Турецкий лейтенанту и подбежал к гаишнику, проверявшему документы у водителя «МАЗа» с двадцатиметровым кузовом. — Генпрокуратура России, старший советник юстиции Турецкий. Не проходил здесь красный микроавтобус «тоёта»? Минут пять — десять назад? — Красная «тоёта»? Нет. — Точно? — Точно. — Немедленно перекрыть движение! Заводись! — приказал Турецкий водителю «МАЗа». — И вставай поперек дороги! Быстро, быстро! Перед лейтенантом, вышедшим на середину проезжей части с поднятым вверх жезлом, уже затормозило несколько машин. Движение было не слишком оживленным, но подходили все новые «Волги», «Жигули» и грузовики. Турецкий извлек из кобуры свой «ПМ», передернул затвор, сунул руку с пистолетом в карман куртки и побежал по обочине вдоль растущего затора, высматривая красную «тоёту». Он увидел ее под Варшавской эстакадой, она застряла в пробке. Рядом с водителем сидел второй, его напарник. В глубине микроавтобуса виднелись три женские головы, это были мать, жена и дочка Вадима. Слева от «тоёты» стояли «Жигули» с Яковлевым и оперативником. Они явно блокировали «тоёту» — на случай, если та развернется и попытается уйти в обратную сторону. «Грамотно», — отметил Турецкий. Он обошел «жигуленок» сзади, жестом приказал Яковлеву и оперу: на выход. Они поняли Турецкого без слов: вылезли из машины — неспешно, словно бы разминаясь после дальней дороги. Турецкий открыл дверцу «тоёты» с пассажирской стороны. — Ребята, закурить не найдется? А то сколько еще торчать в этой пробке? Ни водитель, ни его напарник на Турецкого даже не посмотрели. Они тревожно вглядывались вперед, пытаясь понять причину задержки. — Пошел отсюда, козел! — раздраженно бросил пассажир «тоёты» и потянулся закрыть дверь. Турецкий вскинул свой «ПМ»: — Не двигаться! Шевельнетесь — конец! Одна из женщин в глубине микроавтобуса испуганно вскрикнула, а другая неожиданно засмеялась и громко сказала: — Так их, фашистов! Зер гут! Тем временем Яковлев с опером распахнули вторую дверь и выбросили водителя из машины. Через полминуты он был уже в наручниках. Яковлев обежал «тоёту», ткнул пистолетом в бок пассажира, которого Турецкий держал на прицеле: — Вылезай! Руки за спину! Наручники защелкнулись и на этом. Турецкий кинулся, лавируя между машинами, назад, к посту. — Открывай движение! — на ходу крикнул он лейтенанту, вбежал в стекляшку ГАИ и связался с Меркуловым. — Почему раньше не доложил?! — едва выслушав его, гневно бросил Меркулов. — Пытался на ходу — сплошной треск. И не о чем было докладывать. — Закончишь — двигай к Каширке. Там все наши машины. Вадиму сообщил? — Нет еще. — Какого дьявола ждешь?! Немедленно звони! Передай: десант убран. Конец связи. — Марат приехал? — успел спросить Турецкий. — Подъезжает!.. Турецкий схватил трубку городского телефона, вытащил листок с номером пейджера и набрал телефон оператора фирмы «Информ-Экском». — Передайте для абонента 10-132: «Десант убран. Семья у нас. Немедленно уезжай. Турецкий». — Принято, — сообщила девушка-оператор. — Через сколько времени придет текст? — Минут через шесть-семь. — Поскорей, миленькая! — взмолился Турецкий. — Как можно скорей!.. 23.58. — Есть перехват! — сообщил оператор Федорову. — Радиотелефон! В динамиках зазвучало: — Ашот! Слышишь меня?.. Ашот!.. — Слышу, да. Слышу. — Что у тебя с голосом? — Так, охрип немного… Марат не мог знать, что Ашот, скованный наручниками, сидит в грязи, привалившись спиной к гусенице бульдозера, а рядом с ним — двое в черных вязаных шапках с прорезями для глаз: один держит перед ним трубку радиотелефона, а второй упирает ствол пистолета ему в горло. Но что-то Марата насторожило. — У вас там все в порядке? — Все, шеф, все. — «Тоёта» пришла? — Нет еще, не пришла. — «Ауди»? — Тоже нет. — Что за черт?.. Снайперы на месте? — На месте, шеф. Все на месте. — Сейчас буду… Связь прервалась. — Умница! — сказал Ашоту второй и вырубил его ударом рукоятки пистолета в висок. Ашот кулем свалился на бок. Федоров приказал оператору: — Передать всем: начать операцию!.. 0.03. На мосту появилась красная «семерка», притормозила и остановилась на обочине рядом с экскаватором. Водитель и пассажир вышли. Вадим не видел их лиц, но узнал сразу: это были Николай и Марат. Да никого другого здесь быть и не могло. Вадим понял: Марат сменил машину, «девятка» была засвечена. И почти тотчас мимо Вадима промелькнула белая «ауди», оснащенная, как машина правительственной охраны. Она круто развернулась на мосту, объехала красную «семерку» и остановилась метрах в десяти впереди нее. Где-то Вадим уже видел эту «ауди». Очень знакомая была машина. Видел. Точно. Но где и когда — вспомнить не смог. Водитель вышел из «ауди» и направился к «семерке». Николай сунул руку в салон и на секунду включил дальний свет — убедиться, что к ним идет именно тот человек которого они ждали. Вадим обмер. Это был Грошев. Да, он. И «ауди» была его: возле нее он давал интервью телевизионщикам, когда взяли Сильвио и Родригеса. Он! Бывший член Государственной думы России! Начальник Регионального управления по борьбе с организованной преступностью! Генерал милиции! И он приехал не для того, чтобы арестовать Марата. Совсем не для этого! Грошев подошел к «семерке», пожал Марату и Николаю руки. Сыпанул дождь. Все трое влезли в машину. Вадима захлестнуло отчаяние. «Они его не возьмут! — понял он. — Не возьмут! Даже если возьмут — отмажется! Отмажут! Тот же Грошев! И наверно — не только он! Вывернется. Снова вывернется!..» На смену отчаянию вдруг пришла леденящая ярость. «Нет. Нет! На этот раз — не вывернешься!..» Вадим завел «Запорожец» и вырулил за грузовик, не зажигая огней. Внутренняя сторона кольцевой была пустынна, а по внешней необычно плотным для этого времени потоком шли машины: рассасывалась пробка, устроенная Турецким на варшавской развязке возле поста ГАИ. Вадим терпеливо ждал. Поток стал редеть. Вадим включил турбонаддув. Двигатель поревывал, как у гоночной «Формулы-1» перед стартом. В потоке машин наметился просвет. Он приближался. Пискнул пейджер. Но у Вадима не было уже ни секунды, чтобы прочитать текст. Все! Вадим включил фары, вжал в пол педаль газа. «Прости меня, Господи». И швырнул машину в просвет. Трое в «семерке» успели лишь увидеть, как на них стремительно несется что-то слепящее. И больше они не видели ничего. Марат получил свой груз. «Запорожец» Вадима фугасом врезался в боковину «семерки», рванули канистры с бензином, огромное дымное пламя взметнулось над кольцевой. — Что он делает?! — в ужасе закричал Меркулов. — Господи, что он делает?! Еще рвануло — бензобак «Запорожца». И тотчас же — бак «семерки». Высоко вверх и на десятки метров в стороны разлетелись искореженные куски металла и человеческих тел. Вспыхнула «ауди». — Всех — на девятнадцатый километр! — приказал оператору Федоров. — Вызвать пожарных, «скорую»! Меркулов спрыгнул с высокого борта «КАМАЗа» на землю и тяжело побежал к мосту. Федоров мельком взглянул, работает ли видеокамера, бросился следом. Рвануло еще раз — бензобак «ауди». Когда Федоров и поотставший от него Меркулов подбежали к пожарищу, там уже были оперативные машины, подоспевшие с Каширки, две «скорые» и три пожарных машины. Но ни врачам «скорых», ни пожарникам уже нечего было делать. Все было кончено. Известный подмосковный бизнесмен господин Костиков, гражданин России, Израиля и снова России, поднял и возложил свой крест на свою Голгофу. Господь послал ему это испытание и дал силы выполнить его до конца. И он его выполнил. Смерть, которую он нес в себе, встретила его за последним порогом жизни, протянула нежную девичью руку и увела из грохота взрывов и всепожирающего огня… 1.40. Операция завершилась. Но до самого утра сновали по Москве милицейский фургоны, свозя в Лефортово и Бутырку бандитов, вытащенных из постелей, вырванных из машин и сброшенных с высоких табуретов ночных баров. Империя Марата перестала существовать. В одночасье. Как Советский Союз… Был уже четвертый час ночи, когда черная «Волга» с Меркуловым, Турецким, Яковлевым и Косенковым въехала во двор Генеральной прокуратуры. По пути, у ярко освещенных палаток возле Курского вокзала, Турецкий попросил водителя остановиться и купил бутылку кристалловской водки. — Двадцать две тысячи, — сказала продавщица. — Это еще почему? — возмутился Турецкий. — Она же всегда стоила восемнадцать! — Ночной тариф, — объяснила продавщица. — Ночью всегда все дороже. Турецкий не стал спорить. Она была права. Да, ночью всегда все дороже. Кроме человеческой жизни. Они молча поднялись в кабинет Меркулова. И первое, что сделал Меркулов: распахнул слипшиеся створки окна и вышвырнул во двор настольную лампу. Потом достал из сейфа четыре стакана и разлил водку, всем поровну. — Помянем наших. — И Вадима, — сказал Турецкий. — Конечно, — согласился Меркулов. — Он тоже был наш. И они выпили. Помолчали. Турецкий собрал стаканы и поставил их в сейф. На глаза ему попалась папка, оставленная Меркулову Вадимом. «Он за ней уже не приедет…» Турецкий положил папку на стол перед Меркуловым: — Отправьте ее в израильское посольство. Это была его просьба. — Это политическое решение, — заметил Меркулов. — Так и примите его! Меркулов придвинул блокнот и написал: «Уважаемый господин посол! Направляю Вам документы, собранные бывшим гражданином Вашей страны господином Костиковым, а также информацию, полученную Генеральной прокуратурой России. Не сомневаюсь, что она является для Израиля в высшей степени актуальной. С уважением — заместитель Генерального прокурора Российской Федерации государственный советник юстиции 2-го класса К. Д. Меркулов». На следующее утро нарочный отвез папку в посольство. Израиль, как всегда в таких случаях, реагировал быстро и остро. Через четыре дня Информационное агентство Латвии сообщило: «Вчера вечером неизвестными преступниками был расстрелян из автоматов автомобиль сотрудника тунисского посольства, дипломата господина Саида аль-Аббаса. Г-н аль-Аббас и два его телохранителя убиты. Преступникам удалось скрыться». Еще через неделю все информационные службы мира обошло известие о мощном взрыве, уничтожившем научно-исследовательский центр неподалеку от Триполи… А к Москве тем временем подступило лето. Оно было неровным, как жизнь. Последние журавлиные клинья тянулись на север. Внизу под ними была иерусалимская Стена плача и рядом с ней — божественный перст калязинской колокольни, возвышавшийся над осиротевшей землей. «Отпусти ему грехи вольныя и невольныя…» Совсем недавно все это было. В апреле и мае 1996 года. notes Note1 См. роман Ф. Незнанского «Контрольный выстрел». Note2 См. роман Ф. Незнанского «Контрольный выстрел».